Если обратиться к процессу учреждения монархии в том виде, как его описывают исторические предания как правителей, так и их подданных, то завоевание слишком уж часто указывается в качестве источника суверенной власти, невзирая на свирепые атрибуты культурного героя-чужеземца. В связи с этим, помня о примерах алуров и других африканских народов, можно утверждать, что в западных научных традициях завоеванию, вероятно, придавалось преувеличенное значение, поскольку Людвиг Гумплович (Gumplowicz 1899 / Гумплович 1899) ошибочно допустил, что повсеместные этнические различия между правителями и подданными в Африке и на других континентах выступают свидетельством того, что государство должно было возникнуть именно таким способом. Однако господство Мбегхи, охотника и убийцы львов, над народом шамбала в большей степени осуществлялось при помощи раздачи людям мяса, нежели с помощью силы,– к тому же сами местные жители так или иначе утверждали, что это они инициировали данный процесс: «Вне зависимости от того, истинно ли это в историческом смысле, почти все обычные люди заявляли, что у их предков был добровольный запрос на наличие вождей, а вожди точно так же не претендовали на власть по праву завоевания» (Winans 1962: 76). Помимо раздачи мяса, царствование Мбегхи в большей степени базировалось на занятии любовью, а не войной, поскольку оно утвердилось, когда различные деревни, соперничая друг с другом в поисках собственного могущественного правителя, предлагали ему женщин и затем брали себе вождем сына, рожденного от этого союза. Отдельные составляющие этого процесса в версии, представленной в рассказах людей народа шамбала, часто повторяются по всему Африканскому континенту: коренные народы мирно принимают принца-чужеземца, а иногда даже выпрашивают его у какого-нибудь обладающего престижем иноземного монарха.
Устное предание о появлении монарха у народа эки из Южного Заира почти идентично аналогичному преданию у шамбала: Луба, великий охотник благородного происхождения, убивает леопарда, угрожающего главной деревне местных жителей, после чего его приглашают там поселиться, обеспечивают женой, а их сын становится первым правителем объединенного царства эки (Fairley 1987). Еще один пример из Западной Африки: «Мифы народа игала, описывающие происхождение власти монарха и последующее возникновение государства, подразумевают, что в слиянии местных и пришлых элементов присутствовали гармония и кооперация. Передача суверенитета королевскому клану была осуществлена добровольно, а инкорпорация местных кланов произошла с сохранением их базовой структуры» (Boston 1968: 198). А вот пример из Восточной Африки:
Из устных преданий народа фипа можно предположить, что у них произошла мирная передача власти, а не насильственное завоевание. Явившиеся туда люди не изгнали вождя Миланси, древнего центра власти в стране Уфипа, а позволили ему и его преемникам оставаться в Миланси в качестве вождей этой деревни и окрестных сел в радиусе нескольких миль, а также стать верховными жрецами всей Уфипы (Willis in Roberts 1968: 85).
Такое же мирное основание иноземных династий состоялось в ряде крупных королевств, включая Бенин в Западной Африке или Буньоро-Китара в Восточной Африке, а также в меньших державах наподобие Ачоли, Сого, Башу, Талленси или Алур, не говоря уже о многих других помельче. В некоторых случаях ситуация, выдаваемая за «завоевание», представляла собой узурпацию власти предшествующего режима – несколько соответствующих примеров приводит Одри Ричардс для обществ в регионе Великих Африканских озер. Если опираться на общепринятые предания, то получается, что чужеземное правление чаще всего устанавливалось без насилия. Между коренным населением и его правителями иноземного происхождения могла сохраняться напряженность, но рано или поздно, как правило, происходил синтез различий в единой монархии с ритуальными и в иных отношениях взаимодополняющими компонентами. Поэтому возникает вопрос: что именно обеспечивает легитимность чужеземному господству?
Как показывает этнографическая практика Эйдана Саутхолла, у алуров вождь-чужеземец был более почитаем за свою способность останавливать войны, а не начинать их,– то же самое касается и его способности вызывать или отводить дождь, которая ценилась больше, чем способность собирать карающие силы. «Если бы положение вождя зависело от командования войском или от его личной доблести в войнах, то многие составляющие власти алуров над другими народами, судя по всему, так и не возникли бы, поскольку не было такой непреодолимой силы, которую можно было бы задействовать для ее установления» (Southall (1956) 2004: 246). Более того, Саутхолл был готов дать этому феномену обобщающую характеристику: «Достижение алуров в построении нового общества из различных этнических элементов, подчиняющихся господству луо [167], похоже, представляет собой определенную разновидность преимущественно мирного развития, значимую и для других территорий рассматриваемого региона, но до недавнего времени получавшую мало внимания в африканских исследованиях» (ibid.: 234). Или же, как указывал Саутхолл в другой работе,
в наше нерелигиозное время очень трудно – даже в воображении – представить, чтобы какая-то одна этническая группа подчинялась другой и принимала это подчинение без какой-либо принудительной силы или основательного материального стимула, просто под воздействием веры в более мощную сверхъестественную силу. Однако такие случаи очевидным образом регулярно имели место во многих частях планеты, даже если более распространенным сценарием было насильственное завоевание (Southall 1988: 55).
Нет никаких сомнений, что доверие к используемым в гуманитарных науках доводам, противопоставляющим «общество государству» с акцентом на «оружии слабых» [168], которое применяется против драконовской государственной власти, имеет как эмпирическое, так и моральное обоснование. Однако подобные аргументы не всегда применимы (или зачастую неприменимы) к тому типу государственных формаций, которые рассматриваются здесь. Что же касается слишком распространенного среди исследователей утверждения, будто предания о монархе-чужеземце в основе своей «идеологичны», поскольку они создавались правящим классом для легитимации своего господства, то не следует упускать из виду, что источником агентности в данном случае также выступают местные подданные. Точно так же как народ Израиля просил пророка Самуила «поставить им царя, как у прочих народов» (1 Цар. 8: 7), у коренных народов вполне могут быть собственные веские причины для того, чтобы обзавестись правителем. «Многие группы,– указывает Саутхолл,– судя по всему, присоединялись к альянсу с алурами во избежание различных факторов, действующих внутри соответствующих обществ, а не извне» (Southall (1956) 2004: 234). Распространение алурских династий, происходившее почти в каждом поколении в связи с отпочкованием семей сыновей верховного правителя, было связано не только с их амбициями. В значительной степени данный процесс был также обусловлен тем «фактом, что в любом уже существующем поселении желали заполучить себе сыновей вождя» (ibid.: 54). Соответственно, у алуров имеются традиции и ритуалы назначения вождя, которые представляют собой нечто вполне противоположное чужеземному завоеванию: именно коренные народы ленду или мади иногда буквально, а зачастую в церемониальном порядке «похищают» сына правителя алуров – чтобы у них, как и у других коренных групп, был собственный вождь (ibid.: 182ff.).
И хотя инициатива по установлению власти короля-чужеземца вполне могла исходить от местного сообщества, она обязательно предполагала включенность в более масштабное политическое поле, которое состояло из относительно могущественных обществ. Народы, о которых идет речь, были хорошо осведомлены об этих различиях во власти и мудрости – а почему бы не сформулировать и так: о различиях в степени «цивилизованности»? – и различия эти оказывали существенное воздействие на направление, в котором двигались люди, группы и культурные формы в пространстве этих различий. Антропологи XIX века были не первыми, кто изобрел представления о культурной эволюции.
Королевства с королями-чужеземцами практически по определению – и как правило – располагались в имевших региональный и иерархически упорядоченный характер полях взаимодействующих обществ: речь идет о конфигурациях типа «ядро – периферия» вроде тех, которые Стэнли Тамбиа (Tambiah 1976, 1985, 1987) применительно к Юго-Восточной Азии называл «галактическими политиями». Вот почти идеальное типичное описание, весьма напоминающее такие региональные системы галактического типа в Юго-Восточной Азии, только в данном случае перед нами королевство Гоба в бассейне реки Замбези:
Даже у мелких монархов Гоба имелись назначенцы, служившие в качестве дворцовых стражей, воинов, чиновников и оруженосцев, которые укрепляли власть этих правителей в центре. Кроме того, у них были подчиненные вожди отдельных земель, наподобие тех, что существовали в королевствах Великих Африканских озер… Эти вожди олицетворяли, по сути, те же самые разновидности власти, которые монарх формально отправлял на всей своей территории, и каждый из этих вождей содержал такую же свиту, как монарх, только в более скромном масштабе… Суверенитет монархии был относительным – перемежающимся [sic] рядом территорий, где центральная власть была слабой. Контроль над перифериями был настолько незначительным, что некоторые из них на практике включались в другие властные цепочки, которые связывали их с одним, а иногда и с несколькими соседними монархиями (Lancaster 1989: 108).
Точно так же галактическая полития охватывает ряд монархий и вождеств с разной степени подчинения доминирующему центральному государству, досягаемость власти которого – в административном смысле, в вопросах сбора дани и в культурном отношении – как правило, сокращается прямо пропорционально расстоянию от столицы. Периферийные области часто продолжают жить под своими традиционными правителями – при условии, что те выполняют свои обязательства по выплате дани. Саутхолл (Southall 1988) описывал подобные структуры термином «сегментарное государство», добавляя, что возвышенный магический статус центрального правителя, как правило, выходил за пределы его фактической власти. Последнее также означает, что периферийные общества, которые подобным способом подчинялись в культурном отношении еще до своего фактического подчинения, в значительной степени притягиваются к центру.
Рональд Коэн (Cohen 1976, 1981) в своем описании султаната Пабир – сателлита «империи» Борну, находившегося на северо-востоке нынешней Нигерии,– дает образцовое описание межкультурных взаимодействий в галактических политиях, включая образование монархий с правителями-чужеземцами и вождеств в отдаленных территориях. Ядерная монархия Борну с народом, говорившим на языке канури, была основана в конце XV – начале XVI века в разгар великих потрясений, заставивших местные племена адаптироваться к этому формирующемуся государству-хищнику или, наоборот, бежать от него. В результате вдоль южных пределов Борну образовался круг высокоорганизованных вторичных монархий, включая ту, что появилась в исследованной Коэном области, где говорили на языке бура. Здесь пришлая правящая аристократия из Борну обосновалась среди местных крестьян из народа бура. Как гласит предание, это была
небольшая группа переселенцев под предводительством Ямта-ра-валлы, героя-основателя монаршего клана, который прибыл из столицы Борно [Борну], где потерпел неудачу в борьбе за престолонаследие [sic]. Эти искатели приключений подчинили множество местных жителей, сочетались браком с женщинами народа бура и осели среди него. Утверждается, что они выучили местный язык и усвоили местные обычаи, но сохранили собственные методы ведения войны, идею политической централизации и чувство превосходства над местным населением. Таким образом, согласно легенде, они были основателями Пабира, давшими начало той своеобразной разновидности [политии], которая напоминала более сложные культуры территорий к северу от нее (Cohen 1976: 200).
Начиная с XVI века султаны государства бура оказались в подчинении у правителей Борну, став их данниками как в материальном, так и в культурном отношении. Подобно властителям Борну, эти султаны Пабира не только были мусульманами – в отличие от крестьян народа бура, которые в дальнейшем были преимущественно обращены в христианство,– но и переняли от Борну титулы, характерные для народа канури, а также, помимо прочего, манеру одеваться, устройство домов и разговорный язык канури. Они позаимствовали у канури даже модели брака между двоюродными родственниками, позволявшие им вступать в эндогамные браки, в отличие от экзогамных кланов бура. Однако последние оставались «хозяевами» и жрецами-повелителями той страны, где их первопредки заключили завет с местными духами [169].
В своем конкретно-историческом воплощении галактические политии на разных стадиях их становления или упадка предстают в разнообразии региональных моделей: централизованные «империи» наподобие древней державы Буньоро-Китара или «империй» Борну и Лунды, затем множество монархических режимов наподобие Азанде и, наконец, ряд относительно крупных и относительно мелких уделов, признающих духовную власть былого галактического центра, пережившего политическую децентрализацию вроде той, что случилась в королевствах Боргу и, по-видимому, в Конго до установления режима Нтину Вене (см. ниже). Согласно сообщениям историков, в начале XVII века государство Буньоро, центр которого находился на территории, простирающейся к югу от озера Альберт, было окружено множеством более мелких плативших ему дань монархий и вождеств. За их пределами «другие небольшие государства обычно сохраняли независимость от Ньоро с его воинствами: в качестве примеров можно привести… Буганду (к востоку)… и Руанду (к югу)» (Alpers and Ehret 1975: 472). Кроме того, Буганда, которой во многом предстояло вытеснить Буньоро в качестве ядерного государства его собственной «империи», выступает примером того, как крупные монархии с правителями-чужеземцами могут вырастать на окраинах галактических политий из более мелких государств – здесь, опять же, можно вспомнить о захвате Конго, совершенном выходцами из Вунгу, которые переправились через реку Конго,– а также расширяться из центра благодаря мощным воинствам или перемещениям непокорных принцев [170].
Другие события на северных границах Буньоро, которые привели к созданию вождеств народа ачоли, подвластных луо, являются показательным примером одновременного появления монарха-чужеземца в контексте условий галактической политии и возникновения преимуществ, проистекающих из этого для местного населения – в особенности для его лидеров (см.: ibid.: 478; Atkinson 1989; Girling 1960). Указанный процесс начался в конце XVII века в обычном порядке, когда две группы народа палуо, которые поддерживали проигравшую сторону в борьбе за престолонаследие среди ньоро, были вынуждены покинуть свою территорию. Двигаясь на север, они смогли утвердиться в качестве правителей – со всеми регалиями и принципами, характерными для королевской власти у ньоро,– над несколькими кланами на землях, которые стали ядром страны Ачоли. Этот успех способствовал тому, что их примеру последовали другие группы луо, пока прежний комплекс независимых местных сообществ, обычно состоявших из представителей одного клана, «не превратился в вождества с централизованной организацией, которые контролировали в среднем восемь-десять кланов» (Alpers and Ehret 1975: 478). Централизация нередко происходила в буквальном смысле: руот – деревня, где находился верховный правитель,– был окружен защитной оболочкой в виде подчиненных ему местных сообществ. В рамках обычной дуальной схемы правления короля-чужеземца руот обладал местным аналогом в лице «отца земли» – старейшины главного рода, с которым сталкивался вождь-основатель из луо. Как указывает Ф. К. Гирлинг, «земля» (вон нгом) в данном случае понимается прежде всего как источник продовольствия, поскольку и здесь на вождя местного народа возлагались ритуальные полномочия по обеспечению ее производительности, а также плодовитости людей: «Личность „отца земли“ символизировала таинственные силы джок [духов], которые отвечают за плодородие земли и людей, а также контролируют охоту в этой местности» (Girling 1960: 122). Но если власть коренных народов воплощала животворные силы местной земли и ее обитателей, то руот сохранял связь со своим чужеземным происхождением, причем не только за счет принятия атрибутов правления ньоро. «Для урегулирования споров о наследовании во владениях ачоли нередко привлекались монархи Буньоро-Китары» (ibid.: 8). Верховные вожди ачоли, пусть они и давно покинули Буньоро, по-прежнему считали себя находящимися под влиянием правителей ньоро.
Тем временем под властью правителей из луо старейшины местных кланов в вождествах ачоли смогли расширить собственные полномочия и привилегии. Рональд Эткинсон (Atkinson 1989: 24ff.) представил детальную и убедительную аргументацию в пользу того, что утверждение вождеств чужеземцев-луо дало местным жителям преимущества, недостижимые при предыдущем родовом порядке. (Здесь можно вспомнить замечание Люси Мейр о существующем в Африке принципе, согласно которому без монарха нет цивилизации.) В социально-политической сфере местные лидеры не только вели дела собственных родов – «они еще и выступали главными советниками и наставниками руота, а также основными выразителями мнений своих родов и их представителями в рамках политии в целом». Их экономическая функция заключалась в сборе дани для руота, причем небольшую ее часть они, возможно, оставляли себе. В религиозном плане эти люди выступали «в совокупности главными ритуальными фигурами в вождестве», плюс «глава по меньшей мере одного рода – обычно из числа родов, признанных древнейшими в этих местах,– становился важнейшей ритуальной фигурой для вождества в целом» (в данном случае явно делалось указание на «отца земли»). Ниже будет показано, что описанные тенденции едва ли уникальны для ачоли: усилить свое положение и полномочия под эгидой королей-чужеземцев удавалось местным властям по меньшей мере некоторых других народов. Учитывая эти преимущества, не приходится удивляться, что важный импульс для появления монархии с правителем-чужеземцем вполне может исходить от внутренней политики местных сообществ.
Известно, что втянутые в междоусобицу предводители коренных народов – как действующие, так и претендующие на этот статус – рассматривали появление могущественного чужеземца в качестве политического ресурса, максимально ценного для преследования собственных местечковых амбиций. Конкурируя за лидерство в местном сообществе или на какой-либо территории, один или другой из этих соперников рано или поздно выходил за рамки своей «поляны» и заручался поддержкой могущественного внешнего союзника – какой бы ни была цена подчинения и дани, которую его народ теперь вынужден был этому союзнику платить. Либо конфликты между местными сообществами сами по себе могли заставить одно из них заручиться внешней поддержкой – после чего другие, вероятно, делали то же самое. И в том и в другом сценарии конкуренция имеет форму, которую Грегори Бейтсон (Bateson 1935, 1958) назвал «симметричным схизмогенезом»,– в данном случае она предполагает тактику получения перевеса над противником путем привлечения внешней политической силы, превосходящей любые силы, которые можно собрать на внутренней арене состязания [171]. Как сообщает Ллойд Фоллерс (Fallers 1965: 145), из-за постоянной борьбы за престолонаследие в государствах народа сога (в нынешней Уганде) они стали гораздо более открытыми к проникновению в них могущественных чужеземцев по приглашению, а не путем вторжения: «Правители и принцы постоянно искали могущественных союзников, и такую помощь в обмен на полный контроль им были готовы предоставить как народ ганда, так и европейцы». Подобно своим представлениям о короле Буганды, сога видели в европейцах «могущественного покровителя, с которым они могли бы объединиться традиционным способом». Аналогичным было представление ачоли о вождях-чужеземцах из луо:
Простые семьи, исходя из разнообразных соображений, искали защиты у руота и формировали родственные связи с ним напрямую либо с одной из ветвей его мужской линии. Обласканные благосклонностью правителя, некоторые главы семей стали основателями самостоятельных династий незнатных селян (Girling 1960: 84).
Кроме того, сога, алуры и другие народы выступают иллюстрацией эффекта домино, который приобретение вождя-чужеземца каким-то одним сообществом может оказать на устремления других. Описывая приход Мбеги к власти среди народа шамбала, Фейерман (Feierman 1974: 85) упоминает два густонаселенных региона – Вугху и Бумбули: «Бумбули не принял бы первенство Вугхи, а последний регион не желал находиться под властью Бумбули. Однако оба вступили в союз с могущественными чужеземцами». Галактические режимы формируются не только за счет расселения непокорных принцев или завоевания – помимо этого, их создают определенные импульсы со стороны «восходящего нобилитета», возникающие на перифериях.
Правление короля-чужеземца действительно может приносить существенные выгоды не только вождям коренных народов, но и подвластному населению в целом. К этим преимуществам относятся бóльшая политическая безопасность, использование правовых средств разрешения споров и сдерживания усобиц, более масштабный спектр обменов, в особенности за счет создания региональных рынков, спокойствие которых обеспечивается соответствующими властями, более широкий социальный диапазон смешанных браков и поступления от распределения богатства правителем. Не забудем и о магических силах процветания, которыми располагает правитель: как пишет Одри Ричардс о народе бемба, «верить в вождя – значит заниматься земледелием в надежде и уверенности, что земля обязательно принесет свои максимальные плоды» (Richards 1961: 355). Выгоды правления вождя из народа алуров для аборигенного населения сводятся к тому, что он дает людям «дождь» – то единственное благословение, которое символизирует «его общую и конечную ответственность в сознании подданных за их как материальное, так и моральное благополучие» (Southall (1956) 2004: 239). Подобно королеве ловеду и королю шиллуков, верховного правителя алуров действительно можно причислить к тем африканским королям, которые ниспосылают подданным дождь, но не правят [172]. Обладающий землей аборигенный народ, который отдает своих дочерей в жены странствующим принцам-чужестранцам, соотносится с ними, как женское начало с мужским,– и точно так же способность этого народа заставлять землю приносить плоды защищается и реализуется благодаря всеобъемлющей власти короля-чужеземца над естественными условиями человеческого процветания.
Обеспечение процветания является одним из аспектов тех цивилизующих благ, которые несет с собой монарх-чужеземец,– и этот момент обычно признают все стороны. Часто утверждается, что его пришествие вывело коренной народ из неразвитого состояния, наделив его скотом, культурными растениями, железом (инструментами и оружием) – и даже дав ему огонь и приготовление пищи,– то есть осуществив переход от природы к культуре. Ньякьюса рассказывают такую историю о цивилизующей миссии власти монарха – а заодно и о тех силах, которые сохранились у коренных жителей деревень:
Никто не спорит с тем, что вожди и простолюдины – это не одного поля ягоды: простолюдины происходят от первоначальных обитателей этой страны, тогда как вожди ведут свое происхождение от династии захватчиков, пришедших с гор Ливингстона восемь поколений назад… Наиболее сакральными фигурами в этой стране были «божественные монархи» – потомки первогероев, избираемые в каждом поколении, чтобы выступать их живыми представителями, брать их имена и приносить жертвы на их могилах. Однако выбирали этих монархов именно простолюдины, а… если это было уместно для блага народа, то и предавали их смерти… Предполагалось, что захватчики принесли в эту страну огонь, скот, культурные растения и железо, именно они были созидателями, гарантами и хранителями плодородия – и именно для того, чтобы способствовать плодородию и повышать его, люди приносили жертвы мифическим героям и поклонялись им на их могилах. С другой стороны, аборигены, не имевшие, согласно мифу, огня и железа и питавшиеся сырым мясом, обладали одним оружием ужасающей силы – колдовством, которому не мог противостоять и не осмеливался бросать вызов ни один из вождей и даже жрецы из рода вождя (М. Wilson 1959а: 1–3).
И здесь перед нами непреходящая взаимодополняемость вкупе с остаточной враждебностью.
Но вернемся к воздействиям фигуры короля-чужеземца на соперничество между различными группами в галактических полях. Та же самая разновидность схизмогенеза, при которой он предполагает конкуренцию между наиболее могущественными государствами, может порождать политику чудесного, заставляя великие монархии призывать имеющих вселенскую известность предков из величественных сфер древней памяти [173]. В итоге эти фигуры всемирно-исторического масштаба предстают основателями династий, с которыми они не имели никаких связей, и прародителями правителей, к которым они не имели никакого отношения. Именно так, к примеру, Александр Македонский в своем исламском воплощении под именем Искандар Зуль-Карнайн [174] в XV веке стал первопредком султанов Суматры и Малаккского полуострова. Историческая династия Бенина была основана Одудувой – сыном легендарного правителя йоруба Иле Ифе, которого представители автохтонного народа эдо упросили отправить к ним своего отпрыска. Узама – старейшины эдо, как утверждается, были недовольны неподобающим монарху поведением своего правителя (Bradbury 1957, 1967, 1973). В соответствии с уже неоднократно отмеченной выше схемой Одудува, принц народа йоруба, в дальнейшем женился на местной женщине, а их сын, совместивший в себе идентичности и силы эдо и йоруба, стал первым монархом нового режима. Впрочем, согласно народной легенде йоруба, появлению этой династии предшествовали еще более знаменательные события: «Говорят, что йоруба произошли от Ламуруду, одного из правителей Мекки, чьими потомками были Одудува, предок йоруба, и первые монархи гогохири и кукувы – двух племен из страны Хауса» (Johnson (1921} 2006: 3). В динамичных условиях существования мусульманских государств Западной Африки многие подобные династии из соображений конкурентоспособности возводили свое происхождение к легендарным предкам с Ближнего Востока – вне зависимости от того, были ли это предполагаемые враги Пророка наподобие уже упоминавшегося Кисры для королевств Боргу или выдающиеся мусульмане, например Баяджидда из Багдада, чьи сыновья от принцессы народа хауса основали его султанаты. Именно так выглядит реал-политика чудесного.
Как гласит предание, могуществу исторической династии Конго способствовал схожий конфликт между знатью расположенного в глубинных районах континента королевства Мбата, который привел к включению этой богатой державы и ее сателлитов в политическую структуру Нтину Вене. Мбата впервые упоминается в описаниях Дуарте Лопеша (конец XVI века) как великое и могущественное королевство, которое добровольно и без войны подчинилось подходящему к его границам Нтину Вене в силу ряда разногласий среди его правящих вождей (Pigafetta (1591) 1988: 61). В результате победителем вышел некий Нсаку Лау, дядя по материнской линии героя-основателя Конго Нтину Вене,– именно так он стал правителем Мбаты с титулом Мани Мбата в Королевстве Нтину. В соответствии с обычной схемой брачного союза принца-чужестранца с дочерью или сестрой местного вождя, Нтину Вене женился на дочери Нсаку Лау. С этого момента монархам-преемникам Нтину Вене было предписано брать в жены дочь правителей Мбаты, которая по определению должна была выступать матерью августейшего наследника: ее титул не мбанда, явно указывавший на «власть» или «права получать дань», означал передачу суверенитета, подразумеваемого этим союзом. В таком случае Мани Мбата и его преемники становились «дедами» монаршей власти по материнской линии, обладая высшим статусом родства, соответствующим деянию Мани Мбата, который наделил легитимностью чужеземных правителей, а также его сохраняющемуся присутствию в новом порядке, включая важную роль серого кардинала – «делателя королей» (king-maker) [175]. Иными словами, старый порядок был вставлен в новый.