На этом этапе мы можем вернуться к самим институтам королевской власти. Прежде всего, несколько слов о роли насилия. Годфри Линхардт (Lienhardt 1952) настаивает на том, что Ньиканг (и, следовательно, король) должен рассматриваться только как продолжение шиллукской концепции Бога. Бог обычно не воспринимается ни как добро, ни как зло; всё необычное содержит искру божественного; прежде всего, Бог – это источник жизни, силы и разума во вселенной. Аналогичным образом, по мнению Линхардта, Ньиканг является источником обычаев шиллуков, но необязательно системы этики; а короли, которых называют «детьми Бога», были объектом восхищения, прежде всего благодаря их уму и безжалостной изобретательности, с которой они играли в игру власти [108]. Представители королевского рода регулярно убивали своих братьев и кузенов, нанося упреждающие удары; убийства и предательства были нормальным и ожидаемым явлением; успешными заговорщиками восхищались. Линхардт приходит к выводу, что главными социальными ценностями являются ум и успех (последний, как правило, выражается в процветании): «Короли и все остальные, вдохновленные Джуоком [божеством], священны, потому что они проявляют божественную энергию и знания, будучи сильными, хитрыми и успешными, а также представляясь более близкими к сверхчеловеку, чем обычные люди» (Lienhardt 1952: 160; также Schnepel 1988: 449).

Все эти идеи, безусловно, присутствуют в первоисточниках, но, если рассматривать их изолированно, они могут ввести в заблуждение. Представляется, что ситуация была гораздо сложнее. О Боге также говорили как об источнике справедливости, последнем прибежище бедных и несчастных. Король, конечно же, тоже отправлял правосудие. Такое сочетание кажется парадоксальным, но оно, как я уже подчеркивал, типично для божественной монархической власти: монарх, как и Бог, стоит вне всякого морального порядка, чтобы иметь возможность воплотить его в жизнь. И всё же, хотя принц, успешно заманивший потенциальных соперников на пир, а затем расправившийся с ними, может вызывать восхищение своей хитростью, вряд ли так должны были вести себя обычные люди. Ничто в литературе не указывает на то, что, если бы простолюдин или даже член королевского клана, не являющийся принцем, решил действовать подобным образом, чтобы предотвратить последующие ссоры из-за скота своего отца, это не было бы воспринято как нечто предосудительное – причем как королем (если бы дело дошло до него), так и кем угодно еще. Скорее, безжалостность такого рода должна была быть ограничена королевской сферой, тщательно ограниченной и отделенной от обычной жизни – отчасти именно по этой причине. Отец Краццолара, например, настаивает на том, что именно этого хотели вожди простолюдинов (называемые джаго), которые избирали короля: чтобы всё, что связано с королями и принцами, оставалось окутанным тайной и не влияло на обычную жизнь.

О существовании споров и интриг между членами королевской семьи было известно великим джаго и их советникам, но они редко затрагивали народ в целом… Раздоры и убийства в высших слоях общества решались между великими людьми, в большой тайне, и никогда не могли угрожать единству страны (Crazzolara 1951: 129).

Действительно, по его словам, большинство простых шиллуков и не подумали бы приблизиться к королевской резиденции в Фашоде, а когда король отправлялся в путешествие, «большинство людей прятались или не подходили к нему; особенно это касалось девушек» (ibid.: 139).

Эти вожди поддерживали королевскую власть, у которой нет фиксированных правил престолонаследия, а есть «междуцарствие» продолжительностью в год, в течение которого предполагается, что десятки потенциальных кандидатов будут бороться за трон, плести заговоры и интриги друг против друга. Такая система в той или иной степени гарантировала, что серьезные шансы стать новым ретом будут только у очень умных и очень безжалостных людей. Насилие, на котором основывалась монархия, всегда оставалось явным, а реты никогда слишком сильно не отдалялись от простых королей-разбойников, от которых они, предположительно, произошли.

Всё происходит так, как будто подданные рета сопротивлялись как институционализации, так и эвфемизации власти, которая, кажется, неизбежно ее сопровождает. Власть оставалась хищнической. Например, возьмем вопрос о дани. Непосредственная власть короля опиралась на Банг Рет, его личных слуг, людей, отрезанных от связей со своими общинами: сирот, преступников, сумасшедших, пленных, взятых на войне. Он снабжал их скотом из своих стад, украшениями и другой добычей; они ухаживали за его скотом, сопровождали королевских детей, занимались шпионажем и сопровождали его в набегах на соседей-арабов или динка. Однако они не собирали дань. Согласно одному колониальному источнику, регулярной системы сбора дани вообще не существовало. Вместо этого король вмешивался во вражду между общинами, которые сопротивлялись его попыткам посредничества:

Реты… были чрезвычайно богаты скотом. В большинстве случаев они приобретали его следующим образом. Когда одно поселение вело необоснованную войну с другим или отказывалось выполнять его приказы, рет поднимал соседние поселения в рамках «королевского призыва» и они шли и отгоняли скот злоумышленников и сжигали их деревни. Масштабы призыва менялись в зависимости от несложных расчетов, оценивающих силы противника, но при этом оставлялся хороший запас прочности, чтобы обеспечить уверенность в победе. Говорят, что такие призывы на самом деле редко вызывали сопротивление, жертвы были рады спасти свои шкуры ценой большей части своего скота. Участники призыва получали процент от количества захваченного скота, но большая часть доставалась рету (Pumphrey 1941: 12; ср. Evans-Pritchard 1948: 15–16).

Важно отметить, что именно в 1840-х годах, когда шиллукские цари, ободренные союзом с иностранными купцами, начали пытаться выйти за рамки набегов и создать систематический аппарат для сбора дани, многие простые шиллуки стали сомневаться в легитимности самого института королевской власти и переметнулись на сторону других хищных разбойников (Mercer 1971: 423–424). Результаты были катастрофическими. Арабские работорговцы, с которыми они объединились, оказались гораздо более безжалостными и разрушительными, чем все, с кем они сталкивались ранее. Но закономерность ясна: как и в истории с мар, народное сопротивление возникло именно в тот момент, когда королевская власть попыталась выйти за рамки простого рейдерства и формально институционализироваться.

На окраинах Фашоды жили весьма неприглядные приближенные царя. В центре города находился его собственный комплекс и дома его жен. Это место было окружено самыми разными мрачными слухами. Согласно рассказу Селигмана, который почти дословно цитируется в «Золотой ветви»,

успешно напасть на властителя шиллуков можно было только ночью; в дневное время он был окружен друзьями и телохранителями, так что кандидат на трон не мог рассчитывать пробиться через их толпу и нанести решающий удар. Ночью же картина менялась. Вождь отпускал охрану и оставался один с любимыми женами в обнесенном стеной доме; вступиться за него мог только кто-нибудь из живших поблизости пастухов. С наступлением темноты для вождя начиналось опасное время. Говорят, что ночь он проводил в непрерывном бдении, крадучись обходил свои хижины в полном вооружении, вглядывался в глубокую тьму или замирал в каком-нибудь темном углу, безмолвный и настороженный, как часовой на посту. Когда наконец появлялся соперник, поединок проходил в зловещем молчании, прерываемом лишь стуком копий и щитов, потому что для вождя считалось делом чести не звать на помощь соседей-пастухов (Фрэзер 1983: 256; Frazer 1911a: 22; Fraser 1990: 200–201).

Это стало одним из самых известных романтических образов Фрэзера, но в оригинальном издании за ним сразу же следовала сноска, объясняющая, что Селигман также подчеркивал, что «в настоящее время и, возможно, в течение всего исторического периода» передача трона путем ритуального поединка «была заменена церемониальным убийством короля» (Frazer 1911a: 22 n. 1). Это позволяет предположить, что мы имеем дело не с викторианской фантазией – или не только с ней,– а с шиллукской: легендой о древнем прошлом [109]. Даже здесь всё довольно запутанно: Селигман противоречит сам себе, одновременно настаивая (например, Seligman 1911: 222; также Hofmayr 1925: 175) на том, что даже в его время реты обычно спали днем, а ночью бдели с оружием в руках, и что сонное поведение рета в тот единственный раз, когда он встретил его, видимо, подтверждает это. На самом деле подобные истории, похоже, являются типичными проявлениями ореола таинственности, окружавшего королевскую власть. Мало кто знал, что на самом деле происходит в Фашоде, и всё, что касалось королей, было овеяно сомнениями и опасностями [110].

Всё свидетельствует о том, что, за исключением, возможно, периодов гражданских беспорядков или когда у ретов были конкретные доказательства какого-то заговора, жизнь в Фашоде была явно более спокойной. Правда, многие наблюдатели отмечают жуткую тишину этого места, сильно контрастирующую с другими поселениями шиллуков. Но у этого совсем другая причина: в Фашоде вообще не было детей (например, Riad 1959: 197). Как помнит читатель, это поселение не только было практически полностью занято женщинами, но и королевских жен отсылали в их родные деревни на время родов, а королевские дети не воспитывались в Фашоде. Это было место, где был секс, но не было биологического воспроизводства, кормления, воспитания детей; но также не было старости, тяжелых болезней или естественной смерти, поскольку королю не позволялось стать немощным и уйти из жизни обычным способом, а его жены обычно возвращались в поселения своих родителей до того, как достигали глубокой старости.

Всё это очень напоминает описанные Симонсом деревни к югу, где рождение и убийство – а также всё связанное с пролитием крови – считалось «горячим», жестоким, опасным занятием, которое должно было оставаться за пределами обитаемого пространства. Даже жертвенных животных, подобно шиллукским ретам, необходимо было задушить, чтобы не пролилась кровь. Эти ограничения были особенно строгими в сельскохозяйственный сезон, поскольку они играли ключевую роль в обеспечении дождя. Дождь, в свою очередь, был временным восстановлением того счастливого соединения неба и земли, которое было разорвано в начале времен. Поэтому вряд ли можно считать случайным, что почти все ритуальные обязанности рета связаны либо с руководством церемониями, призывающими Ньиканга послать дожди, либо с проведением ритуалов сбора урожая (Oyler 1918b: 285–286; C. G. Seligman and B. Z. Seligman 1932: 80–82) – или, что считалось принципиально важным, чтобы король и его жены обрабатывали хотя бы несколько символических полей и следовали тем же сельскохозяйственным циклам, что и все остальные (Riad 1959: 196) [111].

Во всяком случае, это то, что обычный шиллук, скорее всего, действительно знал о Фашоде. Общая картина кажется вполне ясной. Фашода была маленьким образом рая. Она была максимальным приближением, доступным в наши дни, к первозданному единству, которое предшествовало разделению земли и неба. Это было место, жители которого не сталкиваются ни с рождением, ни со смертью, хотя и наслаждаются удовольствиями плоти, легкостью и изобилием (по слухам, здесь находилось хранилище награбленных богатств и определенным кланам было поручено периодически приносить ретам лакомые кусочки). Подобно первым людям (Гаранг и Абук), жители Фашоды занимались сельскохозяйственным производством лишь совсем немного. Таким образом, Фашода – это устранение дилеммы человеческого существования. Очевидно, что оно могло быть лишь частичным и временным. Шиллукский рет был, по меткому выражению Буркхарда Шнепеля (Schnepel 1995), «временно бессмертным». Он был Ньикангом, но также не был Ньикангом; Ньиканг был Богом, но Ньиканг также не был Богом. И даже эта ограниченная степень совершенства могла быть достигнута только благодаря сложной игре сбалансированного антагонизма, который в конце концов неизбежно его поглощал.