Итак, человеческое существование – это состояние невосполнимой потери и отделения. Мы обрели способность выращивать собственную пищу, но ценой голода; мы открыли секс и размножение, но ценой смерти. Мы наказаны, но наше наказание кажется совершенно непропорциональным нашим преступлениям. Это еще один элемент, который подчеркивает Годфри Линхардт, и еще один пример того, как нилотский материал перекликается с авраамической традицией. Никто из информантов Линхардта не утверждал, что понимает, почему желание получить немного больше еды является таким ужасным преступлением. Такова уж наша человеческая судьба – мы не в состоянии по-настоящему понять наше собственное положение. Если Бог справедлив, то мы всё равно не понимаем, в чем это выражается; если всё это имеет смысл, мы не можем его постичь. Возможно, что в конечном итоге справедливости просто не существует. В нилотских языках, включая шиллукский, к Богу обращаются обычно в виде восклицания «Господи, за что?» – в первую очередь когда заболевает близкий человек,– предполагая, что ответа не будет.

Шиллуки, по-видимому, являются одним из немногих нилотских народов, для которых подобные мифы о сотворении мира не имеют особого значения. Прошлое шиллуков начинается с исторического события: изгнания Ньиканга из его первоначального дома. Тем не менее одна история, совершенно очевидно, является переложением другой. Сам Ньиканг – это сын царя, чей отец спустился с небес [98]. Его мать Ньякайя была крокодилом (или, возможно, частично крокодилом): она по-прежнему почитается как божество, обитающее в Ниле [99]. Иногда его называют «дитя реки».

Изначально Ньиканг и его брат Дуват жили в далекой стране у большого озера или реки на юге.

Они говорят о нем как о конце земли, а некоторые называют его головой земли… В той земле смерть была неведома. Когда человек становился немощным от старости, его выбрасывали на скотный двор или на дорогу рядом с ним, и коровы топтали его, пока он не уменьшался до размеров младенца, а затем он снова вырастал в мужчину (Oyler 1918a: 107).

Другие версии обходят этот элемент стороной – возможно, потому что последующая история разворачивается вокруг спора о престолонаследии и трудно понять, каким образом этот спор мог возникнуть, если бы никто никогда не умирал. В некоторых версиях народ расходится во мнениях, кого избирать. В других Ньиканга отвергают в пользу его сводного брата Дувата; он захватывает некоторые королевские регалии и уезжает со своим сыном Кэлом и несколькими последователями. Дуват отправляется в погоню. В конце концов они сталкиваются друг с другом по разные стороны великой реки. В некоторых версиях (Hofmayr 1925: 328) Дуват проклинает своего брата, чтобы тот умер, тем самым принеся смерть в мир. В других он просто проклинает его, чтобы тот никогда не возвращался. Однако всегда противостояние заканчивается тем, что Дуват бросает в брата палку-копалку и говорит, что может использовать ее для рытья могил своих последователей. Ньиканг принимает ее, но дерзко заявляет, что будет использовать ее как сельскохозяйственное орудие, чтобы дать жизнь, и что его народ таким образом будет размножаться, чтобы преодолеть бедствия, принесенные смертью (ibid.; Oyler 1918a: 107–108; Westermann 1912: 167; Lienhardt 1979: 223; P. P. Howell n. d.: SAD 69/2/41–42).

Очевидно, что это еще одна версия истории сотворения мира: потеря блаженного рая, где нет смерти, но где люди тем не менее постоянно находились в положении детей из-за своей зависимости от высших сил (в этой версии – споря о престолонаследии, притом что король на самом деле никогда не умрет). Даже палка-копалка появляется вновь. Это история потери, но, как и во множестве других версий этого мифа, также и дерзкая декларация независимости. Последователи Ньиканга создают своего рода автономию, приобретая средства для воспроизводства собственной жизни. Превращение символа смерти в инструмент производства, таким образом, является идеальной метафорой происходящего.

Сначала временным пристанищем Ньиканга становится местечко Турра, где он женится на дочери местного правителя Димо и рожает сына, буйного и непослушного Дака. Вскоре между Ньикангом и его тестем начинаются конфликты, перерастающие в ряд магических битв, в которых Ньиканг неизменно побеждает. Дак вырастает и становится бичом общины, нападая и грабя всех без разбору. В конце концов вся община объединяется, чтобы убить его. Они решают подкрасться к нему, пока он отдыхает на улице, играя на своей арфе. По словам информанта Риада, «они очень боялись, что Ньиканг отомстит за смерть своего сына, если Дака убьют всего несколько человек, поэтому решили, что все они пронзят его копьем и его кровь будет на руках каждого из них» (Riad 1959: 145). Иными словами, став жертвами произвольного хищнического насилия, они принимают ту же логику, которую Симонс выявляет в убийстве сакральных монархов. Его должен убить весь «народ» в целом. Однако в данном случае им это не удается. Ньиканг (или, в некоторых версиях, Дак) получает заблаговременное предупреждение заранее и придумывает подменить Дака эффигией, сделанной из очень легкого дерева амбач. Люди приходят и один за другим протыкают копьем то, что они принимают за спящего Дака. На следующий день, когда настоящий, живой Дак появляется на том, что должно быть его собственными похоронами, все паникуют и убегают (Westermann 1912: 159; Oyler 1918a: 109; Hofmayr 1925: 16; Crazzolara 1951: 123–127; P. P. Howell n. d.: SAD 69/2/47).

Это важнейший эпизод. Хотя ни Ньиканг, ни Дак на тот момент не являются королями (впоследствии они оба ими станут), эта история явно отсылает к логике, описанной Симонсом: и король, и народ появляются на свет благодаря произвольному насилию первого и окончательному возмездию, которое совершает второй, действуя как единый субъект. В то же время она вводит тему эффигии. Ньиканг и Дак действительно увековечены в эффигиях из дерева амбач, хранящихся в знаменитом святилище Акурва к северу от Фашоды. Они играют центральную роль во вступлении на престол нового рета и, по крайней мере со времен Эванса-Притчарда, рассматриваются как олицетворение вечности монархии, монаршего титула, в отличие от преходящей природы любого ее конкретного человеческого воплощения. Первая эффигия здесь создается буквально как попытка обмануть смерть. Более того, как мы увидим, она, похоже, отражает общий мотив, где гнев и враждебность народа – как бы парадоксально это ни звучало – становятся непосредственной причиной преодоления королем своего смертного статуса.

Вернемся к истории: Ньиканг, Дак и их небольшая группа последователей решают, что пришло время двигаться дальше и искать более доступные пастбища. По пути они переживают различные приключения. Во время путешествия Дак служит передовым дозором и генералом Ньиканга, часто попадая в переделки, из которых Ньикангу приходится его вызволять. Самым известным таким эпизодом является его битва с Солнцем, в которой Ньиканг вновь подтверждает свой водный характер. Дак первым вступает в схватку с Солнцем, и сначала его и последователей его отца обжигает ужасный солнечный жар, что вынуждает Ньиканга оживить многих из них, окропляя их водой. В конце концов Ньикангу удается одержать верх над врагом, используя смоченные водой тростники, чтобы отрубить – и таким образом «сжечь» – ноги Солнца, которое оказывается вынужденным отступить (Westermann 1912: 161, 166; Oyler 1918a: 113–114; Hofmayr 1925: 18, 55; см. Lienhardt 1952: 149; Schnepel 1988: 448). Наконец, он входит в страну шиллуков (Shullukland), селит там своих последователей, убеждает местных жителей перейти на свою сторону, а во многих историях также обнаруживает людей, маскирующихся под животных, раскрывает их истинную природу и превращает их в кланы шиллуков.

Этот последний эпизод, вообще говоря, является крайне любопытным элементом истории. Годфри Линхардт (Lienhardt 1952) настаивал на том, что, в отличие от героев нуэр или динка, которые, будучи предками, в буквальном смысле породили свой народ, шиллуки создаются Ньикангом как «интеллектуальный» проект. Он открывает, преобразует, дает имена, наделяет ролями и привилегиями, устанавливает границы, собирает вместе разнообразную группу не связанных родством людей и животных и делает их равноправными элементами единого социального порядка. Это правда, хотя такая формулировка несколько преуменьшает значимость того, что он делает это по праву завоевания: то есть появляется среди чужих людей, которые никогда не делали ему ничего плохого, и угрожает убить их, если они не подчинятся ему [100]. Непохоже, чтобы подобное поведение считалось приемлемым для обычных людей в обычных обстоятельствах. В большинстве историй фигура Ньиканга избавлена от слишком тесной ассоциации с неспровоцированной агрессией – фактически путем удваивания этой фигуры. Так, Ньиканг играет в основном интеллектуальную роль: он решает проблемы, использует магию, придумывает правила и статус, а произвольное насилие в основном перекладывается на его сына и альтер эго, Дака. Особенно в центральных областях территории шиллуков Ньиканг всегда описывается как тот, кто «находит» людей, упавших с неба, живущих в деревне или ловящих рыбу в реке, и назначает им место и ритуальное задание (помогать строить дом или святилище, пасти священный скот Ньиканга, поставлять королю определенные деликатесы и т. д.). Лишь сталкиваясь с людьми, которые превращаются в животных – рыб, черепах, светлячкв и т. д.,– он обычно вынужден вызывать Дака, чтобы забросить сеть, метнуть копье или иным образом победить их, после чего они, как правило, превращаются обратно в людей и подчиняются. Покорность – это то, что делает людей шиллуками (на самом деле слово чолло означает просто подданных рета) [101]. Впрочем, в более широком смысле здесь смешиваются друг с другом интеллектуальное понимание и физическое завоевание; парадигматическим примером здесь являются истории об оборотнях: узнать, кто они на самом деле, можно только успешно победив или даже пронзив их – буквально пригвоздив их к земле.

Однако завоевание страны шиллуков Ньикангом так и осталось незавершенным. В мифах говорится, что ему удалось покорить южную половину страны, примерно до того места, где сейчас находится столица. После этого дело застопорилось, так как народ, уставший от войны, начал роптать и всё чаще открыто протестовать против правления Ньиканга. Наконец, на пиру, устроенном в деревне Акурва (которая позже станет его храмом в Фашоде), Ньиканг укоряет своих последователей, наставляет их, как поддерживать его святыню и эффигию, и исчезает в вихре, созданном им самим.

Все шиллуки настаивают, что Ньиканг не умер и не мог умереть никогда. Он стал ветром, проявляющимся в животных, которые ведут себя странно и непохоже на себя, в птицах, которые усаживаются в толпе людей; периодически он приходит, невидимый, чтобы поселиться в той или иной из своих многочисленных святынь (C. G. Seligman 1911: 220–226; 1934; Westermann 1912: xlii; Oyler 1918b; Hofmayr 1925: 307; P. P. Howell and Thomson 1946: 23–24). Прежде всего, он продолжает имманентно присутствовать в своих эффигиях и в сакральной персоне короля. Однако в этой истории его выход за пределы смертного существования происходит лишь после того, как его отвергает народ. Это не просто ропот и недовольство: в некоторых версиях истории Ньиканга ясно видно, что существовала по меньшей мере угроза реального восстания. В одной из них (Crazzolara 1951: 126) Ньиканга ранит в грудь разгневанный последователь, но он выживает. Затем он собирает свой народ, чтобы объявить о своем восхождении. В каждой версии его заменяет эффигия из амбача, и он остается проводником для молитв своего народа, его заступником перед Богом. Например, именно через Ньиканга король обращается к Богу с просьбой о дожде (Schnepel 1991: 58–59), хотя и здесь отношения вражды не исчезают. В отличие от более привычных богов, которые по определению не могут творить зла [102], герой продолжает периодически становиться объектом гнева и упреков:

Почитание Никаунга не умаляет его недостатков в их глазах. Если молитва была вознесена к Никаунгу, а ответ, на который надеялся молящийся, не был получен, разочарованный, он проклинает Никаунга. Это особенно верно в случае смерти. Когда смерть приближается, они приносят жертвы Никаунгу и Богу и молятся, чтобы смерть отступила. Если смерть всё же наступает, скорбящие проклинают Никаунга, потому что он не приложил усилий в их интересах (Oyler 1918a: 285).

Этот отрывок приобретает еще большую силу, если вспомнить, что сами болезни часто считались вызванными нападениями королевских духов – чаще всего Дака – и что медиумы, одержимые духом Ньиканга, были самыми распространенными лекарями. И всё же в конце концов нам придется умереть, чего не сделал Ньиканг; его преодоление смерти стало результатом и увековечило отношения постоянного, по крайней мере потенциального, антагонизма.

Собственно, так было не только с Ньикангом. Ни один из первых четырех королей шиллуков не умер смертью обычного человека. Каждый из них исчез, их тела так и не были найдены; всех, кроме последнего, заменили эффигии. На смену Ньикангу пришел его робкий старший сын Кэл, исчезнувший при неизвестных обстоятельствах; затем импульсивный Дак, пропавший в очередном приступе недовольства жалобами народа на его бесконечные завоевательные войны; и, наконец, сын Дака – Ньидоро. Однако случай Ньидоро знаменует собой момент перехода. Он тоже исчез, но только после смерти. На самом деле он был убит своим младшим братом Одаком, после чего его тело волшебным образом исчезло. В результате возникли споры о том, заслуживает ли он вообще святилища и эффигии, но в конце концов было решено, что заслуживает [103].

Рисунок 1. Мифическое происхождение ороро и королевского рода

N. B.: стрелки со сплошными линиями относятся к правителям, которые не умерли, а исчезли и были заменены эффигиями; стрелка с пунктирной линией относится к правителям, которые умерли, но чье тело исчезло и не было заменено эффигией.

Если Ньидоро был первым королем, который умер, то его убийца и преемник Одак стал первым королем, который погиб в результате ритуального убийства. Однако это было следствием не внутреннего конфликта (как в случае с узурпацией власти им самим), а внешних войн: Одак потерпел поражение в битве с динка и фунг [104]. Увидев смерть всех своих сыновей, кроме одного, он в знак отчаяния бросил священные копья Ньиканга в реку, воскликнув: «Теперь все мои сыновья мертвы!» Можно представить, насколько сильно это ранило чувства единственного оставшегося в живых сына. Этот юноша по имени Дуват и раньше часто подвергался унижениям со стороны отца, но это стало последней каплей. Пообещав отцу превратить всех детей его сыновей в простолюдинов, Дуват выхватил из реки одно из копий и в одиночку разгромил врага (Hofmayr 1925: 66–68, 260–262).

Очевидно, вскоре после этого с Одаком без лишнего шума покончили, и когда Дуват стал королем, одним из первых его действий было низведение потомков братьев до более низкого статуса, чем королевский клан. Они стали ороро, лишенными права наследования, но тем не менее играющими ключевую роль в королевском ритуале. История началась с Дувата, а этот второй Дуват, можно сказать, завершает первый круг мифического цикла. Он начинается с историй о рождении и заканчивается историями о смерти: сначала не-смерть Ньиканга и Дака, отвергнутых своими подданными; затем появление двух типичных способов положить конец тому или иному носителю королевской власти: либо через внутренний бунт (вызов, брошенный амбициозным принцем), либо через ритуальное убийство.

Роль ороро очень важна. Это класс, который представляет собой настоящую институционализацию конститутивных отношений вражды и потенциального насилия, на которых основано вечное существование королевства. Как правило, потомки любого принца, не избранного для занятия королевского трона, если они становятся многочисленными, получают статус отдельного субклана с собственным названием в рамках королевского клана, а гробница их предка королевских кровей превращается в их родовое святилище. Все члены таких субкланов считаются принадлежащими к королевскому роду («королевских кровей»). Теоретически король может низвести любую из этих ветвей до статуса ороро, попытавшись ночью пробраться в их родовое святилище и совершить определенные тайные обряды, но святилища охраняются, и если короля поймают, попытка будет считаться неудачной. Почему король может захотеть понизить статус одного из королевских субкланов таким путем? Некоторые (например, Crazzolara 1951: 139) предполагают, что, поскольку браки внутри королевского рода запрещены, только понизив одну из ветвей до статуса ороро, король сможет взять в жены одну из дочерей, из их числа [105]. Одного из ретов (Фадиет) помнят по его попытке понизить статус потомков Ньядуая – знаменитого плохого короля – до статуса ороро, однако он был пойман, так что род Ньядуая остался королевским; неясно, удавалось ли это вообще кому-нибудь из королей, кроме Дувата (Hofmayr 1925: 66; Pumphrey 1941: 12–13; P. P. Howell 1953a: 202). Большинство источников говорит о том, что ни один из них не добился успеха – еще одно яркое подтверждение ограниченности власти шиллукских королей.

Более того, именно этой «разжалованной» знати отводилась ключевая роль в умерщвлении королей. Мужчин из этой касты, сопровождающих короля во время церемоний, иногда называют «королевскими палачами», но здесь имеется в виду не то, что они казнят других по приказу короля, а скорее то, что именно им поручено руководить казнью короля. У рета всегда было определенное количество жен из числа ороро; именно от них ожидается, что они объявят, когда он заболеет или потеряет сексуальную силу; как мы уже видели, по мнению некоторых исследователей, сделав это объявление, именно они и убивают короля с помощью удушения (C. G. Seligman 1911: 222). В других версиях это телохранители-мужчины ороро, которые также присутствуют при его погребении [106]. Все источники подчеркивают, что в таких вопросах, в которые даже осторожные люди предпочитали не совать свой нос, трудно что-либо знать наверняка, и, несомненно, практики были различными. Однако все сходятся в одном: было крайне важно, чтобы король постоянно находился в окружении тех, чей статус он ранее понизил и кто в итоге должен был его убить.

На этом этапе мы достигли исторических времен, которые начинаются с долгого и процветающего правления короля Буока, за которым сразу же следуют Токот, королева Абудок и исторический момент создания сакрального королевства в конце XVII века. Об этом уже шла речь выше. * * *

И всё же стоит рассказать последнюю легенду, прежде чем двигаться дальше. Это история о мар. Мар был своего рода талисманом или одной из королевских регалий, которая изначально принадлежала Ньикангу. К началу XX века никто уже не помнил, что это было: драгоценный камень, или, возможно, кристалл, или серебряный горшок. По мнению одних, это был магический амулет, способный обеспечить победу в войне. По мнению других, это был обобщенный символ процветания и королевской власти (Hofmayr 1925: 72–75; Paul 1952).

Согласно Дитриху Вестерманну (Westermann 1912: 143–144), мар представлял собой серебряный горшок, размахивая которым перед врагами можно было заставить их покинуть поле боя. Токот использовал его во многих успешных войнах против соседей шиллуков, многих из которых он включил в состав своего королевства, но в конце концов – этот сценарий нам уже знаком – его последователи устали сражаться вдали от своих жен и семей и начали протестовать и отказываться выполнять его приказы. В порыве гнева Токот выбросил мар в Нил. Здесь история переносится примерно на полвека вперед, к правлению Атуота (ок. 1825–1835), который был избран королем-воином по просьбе группы поселений, страдающих от набегов динка. Атуот пытается изгнать захватчиков, но терпит поражение. Тогда, решившись на смелый шаг, он решает вернуть талисман. Король советуется с потомками жен Токота в его родовом святилище, вопреки всеобщему скепсису, отправляется со своими спутниками к месту, где был потерян мар, по пути принося в жертву трех коров, и ныряет на дно реки. Он остается под водой так долго, что его спутники думают, что он точно утонул, но через много часов он возвращается с подлинным талисманом. Атуот собирает армию, обращает в бегство, а затем завоевывает динка и одерживает победу над всеми, кто встает на его пути. Однако вскоре повторяется всё тот же сюжет: он движется от завоевания к завоеванию, но его воины начинают протестовать против непрекращающихся войн, и в конце концов разочарованный Атуот бросает горшок обратно в реку. В дальнейшем попыток вернуть мар не было [107].

Похоже, что это история о том, почему королевство шиллуков так и не стало империей. Как будто каждый раз, когда короли выходят за рамки защиты своей территории или совершают набеги за ее пределы, каждый раз, когда они пытаются собрать армию и начать открытые завоевательные походы, они наталкиваются на протест и пассивное сопротивление. На это короли отвечают пассивной агрессией: в припадке гнева они исчезают и выбрасывают драгоценные реликвии в реку. Как мы вскоре увидим, сцена, в которой король приносит в жертву коров, а затем ныряет в реку, чтобы найти потерянный предмет, по-видимому, отсылает к сцене церемонии вступления на престол, в которой кандидат должен найти кусок дерева, из которого будет сделано новое тело Ньиканга. Однако здесь река – это не образ вечности, а образ потери. Согласно одному источнику (Paul 1952), мар был «фортуной шиллуков», теперь навсегда утраченной. Вероятно, споры о природе мар отражали более глубокую полемику о том, всегда ли военная удача была удачей для шиллуков как народа – вопрос, в котором король и народ, вероятно, часто круто расходились. И тот факт, что подобные споры велись во времена Токота, в поколении, непосредственно предшествовавшем созданию институтов сакральной королевской власти, еще раз подчеркивает, насколько активно в то время обсуждался вопрос о самом предназначении королевской власти.