Чтобы понять знаменитые шиллукские ритуалы вступления на престол, мы должны сначала изучить их мифическую основу. Это довольно сложно, поскольку, как отмечают почти все ранние наблюдатели, их шиллукские информанты – в отличие от представителей племен нуэр и динка – не были склонны к космологическим спекуляциям. Вместо этого всё преподносилось в форме и исторического эпоса. Тем не менее похоже, что в обоих случаях звучали одни и те же сюжеты, поэтому лучше всего начать с рассмотрения нилотских космологий в целом.

Нилотские общества обычно относятся к Богу как к силе, крайне далекой и отстраненной от мира людей. Сама божественность практически не почитается, по крайней мере напрямую. Вместо этого божественность обычно рассматривается как «преломленная» через космос, имманентно присутствующая, в частности, в бурях, тотемических духах, сверхчувственных объектах или в любом необъяснимом и необычном явлении. С одной стороны, Бог находится повсюду. С другой – полностью отсутствует. Истории творения почти всегда начинаются с травматического разделения. Вот одна из типичных версий динка [96].

Божество (и небо) и люди (и земля) изначально были нераздельны; небо тогда находилось прямо над землей. Они были связаны веревкой… С помощью этой веревки люди могли подниматься к Божеству, когда хотели. В это время не было смерти. Божество давало первым мужчине и женщине по одному зерну проса в день и тем самым удовлетворяло их потребности. Им было запрещено выращивать или молотить больше.

Первые люди на земле, которых обычно называют Гаранг и Абук, должны были соблюдать осторожность при посадке или молотьбе, чтобы не задеть Божество мотыгой или пестиком, но однажды женщина «из-за своей жадности» (в данном контексте любой динка отнесется к ее «жадности» снисходительно) решила посадить (или истолочь) больше, чем разрешенное зерно проса. Для этого она взяла одну из длинноруких мотыг (или пестик), которые сейчас используют динка. Подняв этот шест, чтобы колоть или возделывать, она ударила Божество, которое, обидевшись, удалилось на свое нынешнее огромное расстояние от земли и послало маленькую синюю птицу (цвета неба) под названием аток, чтобы разорвать веревку, которая раньше давала людям доступ к небу и к нему. С тех пор страна «испорчена», так как люди вынуждены добывать себе пищу трудом и часто голодают. Они больше не могут, как раньше, свободно подниматься к Божеству, им грозят болезни и смерть, которые сопровождают их резкое отлучение от Божества (Lienhardt 1961: 33–34).

В некоторых версиях человеческие размножение и смерть представлены одновременно: женщине нужно истолочь больше зерна именно потому, что она рожает детей и ей нужно кормить растущую семью. История всегда начинается с разрыва изначального единства. Когда-то небо и земля находились рядом друг с другом и люди могли перемещаться между ними туда-сюда. Или: между ними была веревка, или дерево, или виноградная лоза, или какое-то другое средство для перехода от одного к другому. В результате люди жили без страданий, работы и смерти. Бог давал нам то, в чем мы нуждались. Затем связь была разрушена.

Подобные истории можно назвать «гесиодовскими», поскольку, как и история Гесиода о Прометее (или, если уж на то пошло, история Эдемского сада), они начинаются с блаженной зависимости – люди получают всё необходимое от благосклонного творца – и заканчиваются несчастной автономией, обретя которую человеческие существа в конце концов сами завоевывают всё необходимое для выращивания и приготовления пищи, рождения и воспитания детей и иного воспроизводства собственного существования, но ужасной ценой. Не нужно обладать большим воображением, чтобы увидеть в них прежде всего метафоры рождения, утраты блаженной зависимости в утробе матери, которая необычно отчетливо проявляется с перерезанием пуповины, как происходит в нилотских версиях этой истории.

Проблема в том, что, как только в мир приходит разделение, соединение может означать только катастрофу. Теперь любые проявления Божества как абсолютного универсального принципа в земной жизни могут принимать лишь форму наводнений, чумы, молний, саранчи и других бедствий. В конце концов, стихийные бедствия действуют неизбирательно и затрагивают всех, поэтому, подобно неизбирательному насилию божественных монархов, они могут репрезентировать принцип универсальности. Но если Бог – это уничтожение различий, то жертвоприношение – архетипический ритуал нилотского общества – это их воссоздание. Убийство и расчленение животного становится повторением первичного акта творения через разделение; оно становится способом изгнания божественного элемента, который катастрофическим образом впутался в человеческие дела, через возвращение всего на круги своя [97]. Достигается это через насилие: или, выражаясь более ясно, через убийство, кровь, жар, огонь и разделение плоти.

Есть один способ проникновения Божества в мир, который не является катастрофическим. Это дождь. Дождь – и вода в целом – рассматривается как питающий (nurturant), по сути женский принцип, а также как единственный элемент, с помощью которого люди всё еще могут ощутить некое приближение к этому первозданному единству. В юго-восточных обществах, которые изучал Симонс, этот мотив выражен вполне явно. О предках заклинателей дождя часто говорили, что они вышли из рек и были обнаружены детьми, которые пасли скот на берегу; в ритуалах они воссоздавали виноградную лозу, которая изначально связывала небо и землю; они являются воплощениями мира, прохлады и оплодотворяющей воды (Simonse 1992: 409–411). Поэтому во время важных ритуалов вызывания дождя общины должны поддерживать состояние «мира» (эдуар). Физическое насилие, бой барабанов, крики, пьянство, танцы – всё это запрещено; даже животных, приносимых в жертву во время дождевых церемоний, необходимо было задушить, чтобы избежать пролития крови, представляя, что они идут на смерть добровольно, без сопротивления. Мирное состояние завершалось кровавым жертвоприношением в конце сельскохозяйственного сезона. Однако эдуар был лишь преувеличенной версией обычного режима мирного и дружелюбного поведения в обществе – в пределах человеческого, социального пространства,– поскольку даже в обычном случае горячая, кровавая, насильственная деятельность изгонялась в окружающую дикую местность. Это относилось к охоте и войне, но также и к родам (самой парадигме травматического разделения): роженицы должны были уходить в лесные заросли, а затем, подобно возвращающимся охотникам или воинам, очищаться от пролитой крови, прежде чем вернуться в свои общины (ibid.: 412–416).