Шиллуки – это своеобразная аномалия среди нилотских народов. Большинство нилотов долгое время были полукочевыми скотоводами, для которых сельское хозяйство было второстепенным занятием. Шиллуки во многом похожи на них – как нуэр и динка, они склонны видеть свою жизнь вращающейся вокруг скота,– однако на практике они, по крайней мере в последние несколько веков, стали гораздо более оседлыми, поскольку им посчастливилось найти особенно плодородный участок Белого Нила, который позволил интенсивно выращивать дурру, местное зерно. Результатом стала нетипично высокая плотность населения: к началу XIX века насчитывалось около двухсот тысяч шиллуков, живших в сотне поселений, расположенных вдоль Нила так близко друг к другу, что иностранцы часто описывали двести миль центральной территории шиллуков как одну сплошную деревню. Многие отмечали, что это была самая густонаселенная часть Африки за пределами самого Египта (Mercer 1971; Wall 1975).

Однако выбор слова «посчастливилось» здесь может показаться не самым удачным, поскольку из-за плотности населения неурожай мог привести к опустошительному голоду. Одним из решений была кража. Не имея значимых товаров для торговли, шиллуки вскоре стали известными налетчиками, нападая на лагеря и деревни на сотни миль во всех направлениях и уводя с собой скот, захватывая зерно и другие трофеи. К XVII веку территория к северу от страны шиллуков, простирающаяся на триста миль вдоль течения Нила и непригодная для сельского хозяйства, уже была известна как «страна набегов», где небольшие флотилии шиллукских каноэ нападали на караваны и стойбища скота. Набеги обычно организовывали вожди поселений. Шиллукский рет, по-видимому, был лишь одним из участников этой хищнической экономики, фактически одним бандитским вождем среди многих и даже необязательно самым важным, поскольку, хотя он получал наибольшую долю добычи, его база находилась на юге, ближе к пастушеским племенам динка, а не к более богатой добыче на севере (Mercer 1971: 416). Тем не менее рет приобретал большое количество скота и использовал его для содержания личной свиты Банг Рет, или «людей короля», которые были его главными помощниками, воинами и приспешниками.

На самом деле неясно, существовала ли вообще в начале XVII века единая фигура, называемая «рет», или же дошедшие до нас королевские генеалогии просто объединили ряд особо выдающихся воинов [84]. Институты божественной монархической власти, прославившие шиллуков, были созданы ретами, указанными в большинстве королевских генеалогий под номерами девять и десять: это были Токот (ок. 1670–1690), известный своими завоеваниями среди нуба и динка, и даже в большей степени его сын Туго (ок. 1690–1710), который жил в то время, когда фортуна повернулась спиной к шиллукам, само сердце страны находилось под ударом динка. Считается, что Туго первым создал постоянную королевскую столицу в Фашоде [85], учредил ее святыни и знаменитые ритуалы вступления на престол (Ogot 1964; Mercer 1971; Frost 1974; Wall 1975; Schnepel 1990: 114). Огот первым предположил, что Туго фактически изобрел священную монархическую власть, закрепив фигуру Ньиканга – возможно, в то время просто мифического предка местных вождей – и превратив его в легендарного героя, вокруг которого сплотился народ шиллуков, тем самым фактически и созданный. Большинство современных историков теперь придерживаются позиции Огота.

Можно взглянуть на эти события и под другим углом. То, что произошло, вполне можно считать гендерной революцией. В большинстве нилотских обществ решение вопросов войны (а значит, и политики) организовано на основе мужских возрастных групп. Этнографические сведения, которыми мы располагаем, относятся ко времени, когда возрастные группы у шиллуков, похоже, уже давно отошли на второй план (P. P. Howell 1941: 56–66) [86]. Вместо этого политическая жизнь была организована вокруг рета в Фашоде, а Фашода, в свою очередь, была городом, почти полностью населенным женщинами.

Как это произошло? Мы точно не знаем. Но мы знаем, что во время основания Фашоды статус женщины в политике открыто оспаривался. Правление Туго, судя по всему, продолжила королева Абудок, сестра Токота [87]. Согласно одной из версий этой истории (Westermann 1912: 149–150), после того как Абудок процарствовала несколько лет, вожди поселений сообщили ей, что ей придется покинуть свой пост, поскольку они не хотят, чтобы ими правила женщина; в ответ она назвала своим преемником молодого человека, находящегося под ее опекой,– Туго, а затем отправилась в Фашоду с мешком семян лилий, чтобы предупредить, что отныне королевский род будет становиться всё больше и больше, пока не поглотит всю страну. Обычно эта история интерпретируется как злобное пророчество, но с тем же успехом ее можно читать как рассказ об основании самой Фашоды (этот поступок обычно приписывают ее бывшему подопечному Туго) и трезвую оценку вероятных результатов деятельности институтов, которые там развивались.

Более поздние устные предания (P. P. Howell n. d.: SAD 69/2/53–55) утверждают, что королева Абудок была ответственна за «большинство законов и обычаев шиллуков», связанных с созданием ретов [88]. Быть может, и сам институт, известный как «божественная монархическая власть», в действительности был ее творением – компромиссом, достигнутым, когда она посадила Туго на трон? У нас нет способа это узнать. Но распространенное мнение современных историков о том, что эти институты были просто детищем Туго, точно не может быть верным: очень трудно представить себе правителя, который бы по собственной воле решил отказать себе в праве назвать преемника или предоставил бы своим женам право казнить себя. Получившийся в результате институт мог быть лишь своеобразным политическим компромиссом, который гарантировал, что ни одна женщина больше не попытается занять высший пост (ни одна не попыталась), но в остальном предоставлял королевским женам необычайную степень власти. Собственно, вот и список таких полномочий:

1. Если большинство африканских королей жили в окружении иерархии мужчин-чиновников, то в Фашоде они полностью отсутствовали. Рет жил в окружении только своих жен, которых могло быть до сотни, каждая из которых имела собственное жилище. Ни одному мужчине не разрешалось ступать в поселение после наступления ночи (Riad 1959: 197). Поскольку члены королевского клана не могли жениться друг на друге (это было бы инцестом), их женами были исключительно простолюдинки.

2. Старшая жена короля, по-видимому, выполняла функции его главного министра и имела право вершить суд и решать судебные дела в отсутствие рета (Driberg 1932: 420). Она также отвечала за подбор и руководство остальными женами.

3. В отсутствие какого-либо административного аппарата королевские женщины, по-видимому, также становились ключевыми посредниками между Фашодой и другими общинами. По сути, они играли все те роли, которые в противном случае выполняли бы придворные чиновники.

a. Забеременевшие королевские жены возвращались на шестом месяце в родные деревни, где рожали и воспитывали королевских детей. Как гласит пословица, они «пересаживались» на новое место и вступали в союз с местным вождем из числа простолюдинов (Pumphrey 1941: 11), который становился покровителем юного принца или принцессы. Те сыновья, которые в итоге не были избраны, чтобы занять трон, и не погибали в междоусобной борьбе, продолжали основывать свои собственные ветви королевского рода, число которых, как и предсказывала королева Абудок, постоянно росло на протяжении всей истории шиллуков.

b. Королевские дочери оставались в деревнях своих матерей. Их называли «маленькими королевами» и обращались к ним «за советом по всем важным вопросам» (Driberg 1932: 420). Они не должны были выходить замуж или иметь детей, но, по крайней мере в исторические времена, приобрели дурную славу за то, что выбирали себе любовников по своему усмотрению, а если беременели, требовали от тех же любовников огромные выплаты скотом, чтобы замять дело (P. P. Howell 1953b: 107–108) [89].

c. Принцесс также могли назначить губернаторами местных округов (Hofmayr 1925: 71; Jackson in Frost 1974: 133–134), особенно если их братья становились королями.

4. Королевские жены, родившие трех детей, и королевские вдовы уходили в родные деревни, чтобы стать барет, или хранителями королевских святилищ (C. G. Seligman and B. Z. Seligman 1932: 77–78). Именно через эти святилища распространялся «культ Ньиканга» [90].

5. Хотя, как отмечалось выше, для короля считалось довольно возмутительным убивать женщину, ожидалось, что королевские жены в конечном счете отдадут приказ о смерти короля. Считалось, что рета предавали смерти, когда его физические силы начинали угасать – предположительно, когда его жены объявляли, что он больше не способен удовлетворять их сексуально (C. G. Seligman 1911: 222; P. P. Howell and Thomson 1946: 10). В некоторых источниках (например, Westermann 1912: 136) казнь совершают сами королевские жены [91]. Можно спорить о том, насколько весь этот сценарий является просто идеологическим фасадом, но иногда он явно имел место: Хофмайр, например, пишет о привязанности одного короля к своей матери, «которая убила его отца ударом медного кольца» (Hofmayr 1925: 127, в Frost 1974: 82).

Я должен подчеркнуть, что общество шиллуков ни в коем случае не было матриархатом. Хотя женщины обладали чрезвычайной властью в королевском аппарате, сам по себе этот аппарат не был особенно могущественным. Например, тот факт, что королева могла выносить судебные решения, уже не так впечатляет, если знать, что королевские решения обычно не приводились в исполнение. Управление повседневными делами, по-видимому, находилось в руках мужчин-вождей поселений, которые также отвечали за избрание нового короля после смерти старого. Деревенские женщины также избирали своих собственных лидеров, но они были гораздо менее важны [92]. Собственность передавалась по мужской линии. Сам рет продолжал осуществлять хищническую, а иногда и жестокую власть через личных помощников, иногда совершая набеги на свой собственный народ в качестве способа вмешательства в местную политику. Тем не менее эта (божественная, произвольная) власть, по-видимому, всё больше сдерживалась ритуальным аппаратом, в котором центральную политическую роль играли королевские женщины.

В той мере, в какой королевская власть становилась чем-то большим, чем спорадическое явление, и внедрялась в повседневную жизнь, по-видимому, это происходило в значительной степени благодаря действиям барет и их сети королевских святилищ, разбросанных по всему королевству шиллуков. В этом отношении их влияние трудно переоценить. Фигура Ньиканга, мифического основателя государства, стала доминировать в каждом аспекте ритуальной жизни и превратилась в саму основу социального бытия шиллуков. Там, где другие нилотские общества славятся своими теологическими спекуляциями, а жертвоприношения – их основной ритуал – посвящены Богу и космическим духам, у шиллуков всё было сосредоточено на «культе Ньиканга». Причем до такой степени, что к тому времени, когда писал Селигман (Seligman 1911; C. G. Seligman and B. Z. Seligman 1932), сторонним наблюдателям было трудно установить, в чем вообще заключались представления шиллуков о Боге или родовых предках. Чтобы оценить распространенность «культа», можно сравнить шиллуков с другими нилотскими народами: если заболевшие нуэр и динка обычно объясняли свое состояние нападением «духов воздуха» и обращались за помощью к медиумам, одержимым этими духами, то большинство шиллуков, похоже, считали, что на них напали бывшие короли – чаще всего это был агрессивный сын Ньиканга Дак – и обращались за помощью к медиумам, одержимым самим Ньикангом (C. G. Seligman and B. Z. Seligman 1932: 101–102). Хотя большинство рядовых шиллуков, как мы увидим, старательно избегали встречи с живыми королевскими особами, мертвые вскоре стали вмешиваться почти во все аспекты их повседневной жизни.

Очевидный исторический вопрос заключается в том, сколько для этого потребовалось времени. Информации об этом просто нет. Мы знаем только, что фигура Ньиканга постепенно стала доминировать во всех аспектах жизни шиллуков. Политическая ситуация, в свою очередь, стабилизировалась к 1700 году и оставалась стабильной по крайней мере в течение столетия. Однако к 1820-м годам Османская империя начала пытаться установить свою власть в регионе, и это совпало с резким ростом спроса на слоновую кость на мировом рынке. Арабские купцы и политические беженцы начали обосновываться на севере страны. Ниидок (рет, правивший с 1845 по 1863 год) отказался принимать османских посланников, но поддерживал традицию шиллуков предоставления иностранцам гарантий безопасности. В скором времени вокруг Кака на крайнем севере страны компактно проживали уже тысячи иностранцев. Реты ответили на это созданием новых торговых монополий, введением систематических налогов и попыткой создать королевскую монополию на огнестрельное оружие [93]. Судя по всему, кое-что им удалось. Во всяком случае, иностранные гости того времени покидали страну под впечатлением, что имели дело с настоящим монархом, обладающим по крайней мере зачатками административного аппарата. В то же время, по некоторым данным, северяне открыто жаловались, что было бы лучше жить вообще без рета (Mercer 1971: 423–424).

Ситуация закончилась катастрофически. По мере того как торговля слоновой костью сменялась работорговлей, северные шиллуки всё чаще становились помощниками в арабских набегах на динка; к 1861 году иностранный пират по имени Мохаммед Хейр сумел разжечь гражданскую войну, которая позволила им разграбить Фашоду и совершить опустошительные набеги с целью захвата рабов в центральных районах страны шиллуков (Kapteijns and Spauding 1982: 43–46; Udal 1998: 474–482). Затем последовало около сорока лет почти непрерывных войн. Север воевал с югом; сначала в Хартуме правил османский режим [94], потом махдистский режим [95], а затем, наконец, вмешались британцы, попытавшись создать государства-клиенты; несколько ретов были казнены как мятежники против одной или другой стороны; стада шиллуков были уничтожены, а общая численность населения сократилась почти наполовину. В 1899 году было установлено британское правление, территория шиллуков была сокращена, а те, кто находился за ее пределами, были переселены; реты были низведены до обычных сборщиков налогов и местных судей в рамках системы косвенного колониального правления. В то же время королевский ритуал вступления на престол, канувший в Лету во время гражданских войн, был возрожден и, вероятно, заново изобретен, а монархические институты вместе с фигурой Ньиканга стали только важнее в качестве символов [антиколониальной] национальной идентичности, каковыми они, собственно, и остаются по сей день.

Реты существуют и сегодня, но, как и сами шиллуки, они выживают с трудом. Крошечное королевство шиллуков, к несчастью, находится как раз на линии фронта в гражданской войне между повстанцами, главным образом из племен нуэр и динка, и поддерживаемыми правительством ополченцами. Простые шиллуки стали жертвами резни, голода, массовой эмиграции и насильственной ассимиляции, причем до такой степени, что некоторые (например, Nyaba 2006) утверждают, что существует реальная опасность их культурного или даже физического исчезновения.