Суть моих аргументов в этом очерке сводится к трем утверждениям. Пожалуй, лучше всего изложить их здесь, прежде чем вернуться к шиллукам и более подробно проанализировать их кейс. Первое я уже изложил; второе в общих чертах вдохновлено Маршаллом Салинзом; третье является моей собственной экстраполяцией выводов Симонса:

1. Божественная монархическая власть, в той мере, в какой этот термин вообще имеет смысл, относится не к отождествлению правителей со сверхъестественными существами (удивительно редкое явление) [82], а к монархам, которые уподобляют себя богам – деспотичным всемогущим существам, стоящим за пределами человеческой морали,– посредством произвольного насилия. Институты сакральной монархической власти, независимо от их происхождения, обычно использовались для того, чтобы предупреждать или контролировать опасности, связанные с такими формами власти, от которых можно проследить прямую связь до современных форм суверенитета.

2. Сакральная монархическая власть также может рассматриваться как некий способ (предварительный и несовершенный) разрешения элементарных проблем человеческого существования, как они представлены в повествованиях о сотворении мира. Именно в этом смысле был прав Пьер Кластр (Clastre 1977), утверждая, что источником происхождения государственной власти должны быть не вожди, а пророки, с их желанием найти «землю без зла» и отменить смерть. Именно в этом смысле можно сказать, что Христос (Искупитель) был монархом, а монархам было так легко брать пример с Христа, несмотря на отсутствие у него воинских качеств. Здесь, в зародыше, мы можем наблюдать то, что я назвал утопическим элементом государства.

3. Насилие, а точнее антагонизм, играет здесь решающую роль. Особенность насилия в том, что оно упрощает вещи, проводит четкие линии там, где иначе можно было бы увидеть лишь сложные и пересекающиеся сети человеческих отношений. Особое свойство власти суверена состоит в том, что она определяет своих подданных как единый народ. В случае с королевствами это фактически предшествует различию между другом и врагом, предложенному Карлом Шмиттом (Schmitt (1922) 2005; Шмитт 2000). Или, если быть более точным, способность конституировать себя как единый народ в потенциальных отношениях войны с другими народами основывается на предшествующем, но обычно скрытом состоянии войны между сувереном и народом.

Таким образом, кейс шиллуков кажется особенно показательным, но не потому, что он представляет собой некую первобытную форму монархии, а потому, что в попытке построить нечто похожее на государство в отсутствие какого-либо реального административного аппарата эти механизмы необычайно прозрачны. Я подозреваю, что в данном случае столь же прозрачной будет и реальность, стоящая за божественной монархической властью, из-за особенностей нилотской космологии, и прежде всего нилотских представлений о Боге, который проявляет себя в земной жизни почти исключительно через бедствия. Одним из следствий этого является своеобразное соотношение между трансцендентным и утопическим элементами, где именно враждебность народа делает короля трансцендентным существом, способным предложить некое разрешение дилемм земной жизни [83].