Здесь я бы хотел обратиться к работе голландского антрополога Саймона Симонса, посвященной заклинателям дождя у ряда народов (бари, пари, лулубо, лотухо, локойя и др.) в самых отдаленных районах Южного Судана. Заклинатели дождя являются важными фигурами во всем регионе, но их статус значительно варьируется. Некоторым из них (в то или иное время) удалось превратиться в могущественных правителей, другие остались второстепенными фигурами. Все они могли быть привлечены к ответственности в случае, если (как это часто и происходило на юге Судана) дождь не шел. Собственно, Симонс и его коллега, японский антрополог Эйсей Куримото являются, пожалуй, единственными антропологами, которые находились поблизости, когда эти события действительно происходили [79].

То, что описывает Симонс (рассмотрев более двух десятков исторически задокументированных убийств монархов), представляет собой своего рода трагическую драму, в которой заклинатель дождя и народ постепенно противопоставляют себя друг другу. Если дожди задерживаются, народ, возглавляемый представителями главной возрастной группы (age-set) воинов, обращается с прошением к заклинателю дождя, делает подарки, перестраивает его резиденцию или восстанавливает подати или обычаи, которые ранее были отменены, чтобы вернуть его благосклонность. Если дождь так и не начинает идти, ситуация становится напряженной. Усиливается подозрение, что заклинатель дождя специально задерживает дожди, а возможно, и вызывает другие природные катаклизмы из злобы. Заклинатель дождя пытается затянуть время (обвинения других, жертвенные ритуалы, ложные признания); если он также является влиятельным правителем, возрастная группа молодых людей начнет собирать всё больше и больше сторонников, объединяя их против него – до такой степени, что он оказывается перед выбором: либо уйти, либо противостоять полностью враждебному к нему сообществу. Симонс отмечает, что методы убийства королей, как правило, принимают столь ужасные формы – избиение до смерти, погребение заживо,– потому что это способы убийства, где каждый может быть признан в равной степени ответственным. Убить короля должно именно сообщество в целом. И действительно, лишь так оно становится единым сообществом – собственно говоря, «народом»,– ведь создание заклинателей дождя и расправа над ними являются единственными формами коллективного действия, в котором участвуют все. Пожалуй, всё это можно было предсказать на основании теории Жирара, за исключением того, что убийства монархов были совсем не похожи на торжественные ритуалы жертвоприношения, где жертва добровольно принимает смерть, как это представляет Жирар. Скорее они напоминали самосуд, где заклинатели дождя отбивались от линчующей толпы всеми доступными им средствами – особенно если они обладали политической властью. Часто можно услышать истории о вооруженном заклинателе дождя, который в одиночку сдерживал всё разъяренное население. Например, во время голода 1855–1859 годов один король народа бари, у которого была винтовка (такого оружия не было больше ни у кого), стрелял из нее в трех разных случаях, чтобы разогнать толпу, собравшуюся его убить. В 1860 году один из его подданных рассказал французскому путешественнику:

Мы попросили Ньиггило дать нам дождь. Он давал обещания и требовал скот в качестве платы. Несмотря на его заклинания, дождь не шел. Так что мы разозлились. Тогда Ньиггило взял свою винтовку и пригрозил убить всех. Нам пришлось оставить его в покое. В прошлом году то же самое произошло в третий раз: тогда мы потеряли терпение. Мы вспороли Ньиггило живот и бросили его в реку: больше он не будет над нами издеваться (Simonse 1992: 204).

Легко понять, почему в таком контексте заклинатели дождя могут захотеть приобрести монополию на огнестрельное оружие или обзавестись лояльной личной свитой. Фактически Симонс утверждает, что по всему региону, если государствоподобные формы всё же возникали, обычно это происходило, когда заклинатели дождя, втянутые в бесконечную и очень опасную игру блефа, где им приходилось балансировать на грани конфликта со своими клиентами, находили средства для укрепления своего положения: вступали в брак с соседними монархами, объединялись с иностранными торговцами, устанавливали торговые и ремесленные монополии, создавали постоянную группу вооруженных сторонников и так далее – всё для того, чтобы гарантировать себе более высокие шансы на выживание, когда дело дойдет до столкновения (Simonse 2005: 94–97).

В таких государствах «народ», если вообще можно говорить о существовании такого субъекта, рассматривался как коллективный враг монарха. Симонс (Simonse 1992: 193–195) приводит несколько поразительных примеров, как европейские путешественники по региону сталкивались с монархами, которые призывали их открывать огонь по толпе или совершить набег на вражеские деревни, а потом обнаруживали, что «враги» на самом деле были подданными этих монархов. Иными словами, монархи часто действительно брали на себя роль, приписываемую им в дождевых постановках (rain dramas): из ненависти обрушивали произвол на людей, которых должны были защищать.

Симонс сравнивает оппозицию между королем и народом с сегментарной оппозицией между родами или кланами у нуэров, описанной Эвансом-Притчардом (ibid.: 27–30), где каждая из сторон существует исключительно за счет противопоставления себя другой. Эта оппозиция тоже выражается насилием (по крайней мере, потенциальным). Предположение о существовании сегментарной оппозиции между одним человеком и всеми остальными может показаться странным, но, если вернуться к собственно анализу принципов работы сегментарной системы нуэров у Эванса-Притчарда, в нем появляется определенный смысл. Эванс-Притчард (Evans-Pritchard 1940) подчеркивал, что во время междоусобицы, когда клан или род А стремился отомстить клану или роду Б, любой член рода Б становился честной добычей. В политическом отношении они рассматривались как идентичные. Собственно, именно так Эванс-Притчард и определял «политическую» группу – ту, члены которой рассматриваются как взаимозаменяемые по отношению к нечленам группы [80]. Если это так, то произвольное насилие божественных монархов – беспорядочная стрельба по толпе, обрушивание стихийных бедствий – является идеальным конкретным выражением того, что делает народ народом – недифференцированной, а значит, политической, группой. Все эти народы: бари, пари, лолубо и т. д.– становились народами только по отношению к какому-то особенно могущественному заклинателю дождя; а из-за роста и падения репутаций политические границы постоянно менялись.

Анализ Симонса кажется мне важным. Да, в конце концов он, похоже, впадает в жирардианство (вполне возможно, что это неизбежно, учитывая характер его материала), рассматривая драмы козла отпущения как краеугольный камень, лежащий в основе всей политики. Поэтому он может сказать, что ритуальное убийство короля у шиллуков лучше всего рассматривать как своего рода компромисс, попытку предотвратить постоянное, непредсказуемое и драматичное выяснение отношений между королем и народом путем институционализации этой практики [81], а государство с его монополией на силу – как попытку полностью устранить эту драму (Simonse 2005). Сам я предпочел бы рассматривать описанный им вид насилия не как некое откровение о глубинной сущности общества, а как откровение о сущности определенной формы политической власти, обладающей космическими претензиями – отнюдь не универсальной, но в значительной степени сохраняющейся и по сей день.