ДЭВИД ГРЕБЕР

Особенностью государств, как я однажды предположил, является специфическая двойственность: они всегда одновременно являются «формами институционализированного рейдерства, или вымогательства, и утопическими проектами» (Graeber 2004: 65). В данном очерке я бы хотел конкретизировать этот тезис, заново проанализировав один из наиболее известных сюжетов в истории антропологии: божественную монархическую власть у народа шиллуков в нилотском Судане [66].

По меньшей мере со времен сэра Джеймса Фрэзера шиллуки были locus classicus [здесь: классическим случаем – лат.] в дискуссиях о природе божественной королевской власти. Тем не менее выбор королевства в качестве объекта для исследования природы государства может показаться странным решением. Королевство шиллуков явно не было государством. У рета, монарха шиллуков, не было никакого административного аппарата и практически никаких возможностей навязать свою волю. И всё же я полагаю, что причина, по которой антропологи (и не только) считали случай шиллуков столь убедительным, заключалась не просто в том, что он приближался к буквальному воплощению фантазии Фрэзера (по-видимому, не имеющей под собой оснований) о примордиальных божественных правителях, которых убивают в рамках ритуала жертвоприношения по истечении срока их полномочий. Скорее дело в том, что эти исследователи руководствовались интуицией, согласно которой изучение подобных минимальных и упрощенных форм суверенной власти может рассказать нам нечто важное о природе власти в целом, а значит, в конечном счете и о государствах. Мне кажется, что это особенно верно в отношении упомянутого сочетания хищнических и утопических элементов, каждый из которых здесь можно наблюдать в зачаточной форме.

Здесь необходимо сделать оговорку. Сказанное не означает, что я считаю политическую систему шиллуков «примитивной» в каком бы то ни было смысле или что в ней лишь зарождались формы суверенитета как некая наполовину сформировавшаяся идея, которая позже разовьется в современное государство. Утверждать это было бы абсурдно. Шиллуки жили на расстоянии нескольких дней пути от таких центров древних цивилизаций, как Египет, Мероэ или Эфиопия,– в этих условиях кто угодно был бы прекрасно осведомлен о том, что собою представляет централизованное правление. Более того, вполне возможно, что в прошлом монархи шиллуков обладали значительно бóльшей властью, чем в XVIII и XIX веках, когда появляются доступные нам письменные свидетельства. Из существующих источников ясно одно: если в этот период шиллуки действительно были организованы так, как об этом рассказывают источники, то в основном потому, что элементы общества шиллуков, явно желавшие и время от времени пытавшиеся создать нечто похожее на окружавшие их государства и империи, не сумели убедить остальных своих соплеменников присоединиться к ним. В результате королевство шиллуков было системой институционализированного рейдерства, утопическим проектом, и практически больше ничем.

Я также понимаю, что использование здесь слова «утопический» может показаться странным – его можно было бы легко заменить на «космологический проект». Монаршие дворцы, столицы и дворы практически всегда становятся микрокосмами, образами тотальности. Центральное место воображается как модель совершенства, но одновременно и как модель вселенной; королевство в идеале должно воспроизводить этот же паттерн, но на более высоком уровне. Я подчеркиваю: «в идеале». Королевские дворцы и города всегда немного недотягивают до небес, а королевства в целом никогда в полной мере не соответствуют идеалам королевского двора. Это одна из причин, по которым термин «утопия» кажется подходящим. Утопии – это идеалы, которые по определению не могут быть реализованы: в конце концов, если бы космос и королевство действительно можно было привести в соответствие с идеалом, исчезло бы всякое оправдание хищнического насилия.

Возможно, наиболее интересной особенностью кейса шиллуков заключается в том, насколько ясно в нем проявляется связь этих двух элементов. Суверенитет – то, что делает кого-то сувереном,– определяется как способность безнаказанно осуществлять произвольное насилие. Подданные монарха равны в том смысле, что они все, в равной степени, являются потенциальными жертвами; однако и сам монарх является отложенной жертвой, которая в напряжении ожидает нападения: в мифе и ритуале именно в тот момент, когда люди собираются вместе, чтобы уничтожить монарха – или по крайней мере выразить свою ненависть по отношению к нему,– он таинственным образом превращается в вечное, трансцендентное существо. В космологической системе, рассматривающей отделение как сбалансированный антагонизм, а противопоставление – буквально как враждебность (по крайней мере, потенциальную), монарх обитает в своего рода крошечном раю, отделенном от рождения, смерти и болезни, а также от обычной человеческой социальности, репрезентируя именно такой несовершенный идеал. Однако способность монарха выступать в этой роли покоится на тонком балансе отношений противопоставления и едва сдерживаемой агрессии – между людьми и богами, между монархом и народом, между фракциями внутри самой монаршей семьи,– которые неизбежно его уничтожат.

Всё сказанное прояснится по мере продолжения. Однако начать я бы хотел с очень краткого обзора теорий божественной монархической власти и того места, которое в них занимает случай шиллуков. Затем я покажу, как, на мой взгляд, эти фрагменты можно собрать воедино, чтобы получить набросок генеалогии суверенитета.