Джалал Але-Ахмад был неутомимым путешественником. Он, как и некоторые его современники, побывал в разных уголках Ирана, часто передвигаясь пешком. Следуя за великими предшественниками (в первую очередь – за Насиром Хусравом, см. Предисловие переводчика), Джалал стремился оставлять путевые заметки, которые потом превращались в очерки и журнальные статьи. Ираном его интересы не ограничивались: Але-Ахмад не единожды бывал за рубежом – от соседнего Ирака до далекой Америки. Именно в этих поездках у него складывается образ мира, разорванного между центрами притяжения, каждый из которых претендует на духовное и идеологическое господство. Смотря на мир глазами «жителя Востока», Але-Ахмад пытался нащупать свое место, превращая дорожные впечатления в политико-философскую рефлексию.
Именно такие мысли привели Але-Ахмада к замыслу, который он так и не успел реализовать. Он планировал рассказать читателю о своих путешествиях к «четырем Каабам» – Саудовской Аравии, СССР, США и Израилю, ведь каждая из этих стран символизирует одно из идеологических направлений для его региона. Одна из этих «четырех Кааб» была вполне себе реальной – в 1964 году он отправился в хадж в Мекку – главный символ ислама не только для региона, но и для всего мира. Москва, которую он посетил в ходе своего довольно протяженного путешествия по СССР в 1962 году, была для него Каабой коммунистической, на которую обращены взгляды последователей левых идей. Само собой, США, в которых он побывал в 1965 году, виделись ему центром либерального капитализма. Израиль (1963), в свою очередь, представлялся, с одной стороны, оплотом идеологии сионизма, а с другой – форпостом капиталистического мира на Ближнем Востоке. Ислам, коммунизм и капитализм являлись универсалистскими идеологиями, с которыми «человек Востока» уже успел близко познакомиться и даже критически осмыслить их недостатки. Ислам многим виделся не отвечающим на вызовы современности, революционные обещания коммунизма так и остались утопией, а капиталистическое общество потребления выхолащивало культурную аутентичность. В этой связи Израиль с его идеологией сионизма, кибуцами и мошавами представлял для Але-Ахмада отдельный интерес.
Интерес к принципиально иному по сравнению с Ираном опыту построения общества на Ближнем Востоке движет Але-Ахмадом на протяжении всей его поездки. Он пристально изучает устройство поселений, социальные и политические иерархии внутри них, быт и принципы ведения хозяйства. Разочаровавшись в советском опыте построения хозяйства, да и вообще в коммунизме как альтернативе капитализму, Джалал пытается увидеть в кибуцах некую альтернативу колхозам – этот взгляд разделяли многие его иранские собеседники левых взглядов. Израильский путь модернизации кажется Але-Ахмаду более приемлемым для Ирана, так как эти попытки предпринимаются в «своем» для автора регионе. В этом, к слову, выражается двойственность оптики рассказчика, который пытается балансировать между остранением описываемой действительности и, наоборот, – ее нарочитым «освоением» на уровне терминологии (мусульманские слова для описания иудейских религиозных церемоний), топонимики (часто использует термины исторической географии) и этимологии (зачастую неверных апелляций к общесемитским корням имен собственных). Получается, что в описании Але-Ахмада Израиль выглядит чем-то инаковым и одновременно чем-то близким и понятным.
При этом нельзя не отметить смену тональности в описании Израиля и его отношений с палестинцами и арабскими соседями на протяжении травелога. Первые части «Путешествия в Израиль» проникнуты симпатией к еврейскому государству – в то же самое время Але-Ахмад не скупится в выражениях, излагая свои антиарабские настроения. Палестинские беженцы под его пером становятся нахлебниками арабских лидеров, а самих этих лидеров заботит только перспектива наладить поставки нефти на запад. Идут в ход и привычные иранские обиды – иранцы столько сделали для становления ислама, а их продолжают называть отступниками. Из этих пассажей вполне очевидно, на чьей стороне лежат симпатии Але-Ахмада в арабо-израильском конфликте. Последняя же глава произведения – «Начало ненависти» – наполнена жесткой и едкой критикой как Израиля и его действий в Шестидневной войне, так и французских интеллектуалов, занявших открыто произраильскую позицию.
У подобной смены риторики есть как минимум два объяснения. Первое можно связать с процессом издания травелога. «Путешествие в Израиль» в его нынешнем виде – это незаконченное произведение, состоящее из статей Але-Ахмада, в разные годы опубликованных в иранских журналах. Он действительно собирался объединить эти очерки в одну книгу и даже составил ее план, однако довести до конца эту работу не смог. Издание «Путешествия в Израиль» пришлось уже на послереволюционный период и легло на плечи его младшего брата Шамса Але-Ахмада, который среди прочего решал задачу представления наследия Джалала в лучшем свете перед властью Исламской республики. В связи с этим нельзя исключать редакторскую работу Шамса с текстом его покойного брата – на это несколько раз намекает исследователь Хамид Дабаши, автор важной монографии об Але-Ахмаде. Другими словами, согласно этой версии, антиизраильскую риторику до определенной степени в уста Але-Ахмада вложили уже посмертно.
Вторая версия касается взглядов и круга общения самого Джалала. Але-Ахмад публиковал выдержки из своего травелога в двух частях – первая вышла в 1963–1964 годы и состояла скорее из хвалебных пассажей в адрес Израиля. Это вызвало негодование среди части его почитателей, живущих как в Иране, так и за границей. Вполне возможно, что критика побудила Джалала к рефлексии и критическому переосмыслению своих взглядов. Уже после Шестидневной войны Але-Ахмад выпустил вторую часть своего травелога, которую представил как письмо друга из-за рубежа. С одной стороны, это действительно могла быть критика, полученная от живущего во Франции иранца, которая побудила Джалала к пересмотру позиции. С другой стороны, сам Але-Ахмад мог пойти на намеренную мистификацию и выдать собственные взгляды за письмо из-за рубежа для того, чтобы преодолеть цензуру. Это объяснение исходит от его брата Шамса и выглядит до известной степени наивным, ведь, в конце концов, сам Шамс, часто воспроизводящий нарратив о всесильности иранских спецслужб, обвиняет САВАК в изъятии тиража.
На самом деле вопрос о степени аутентичности последней главы «Путешествия в Израиль» не так уж и важен. После Шестидневной войны антиизраильская риторика, хоть и остается в достаточной степени маргинальной, находит поддержку среди двух больших групп иранского социума – религиозно-ориентированных сообществ и носителей левых взглядов. Их голоса встраиваются в набирающий популярность антимодернистский (и отчасти антизападный) дискурс, одним из архитекторов которого был Джалал Але-Ахмад. Распространение таких идей не могло не беспокоить иранскую власть, которая, с одной стороны, стремилась кооптировать недовольные группы населения, а с другой – пыталась реализовать мечты о превращении иранской монархии в нового регионального игрока.