Озабоченность Але-Ахмада темой колониализма неслучайна и уходит своими корнями в историю отношений Ирана и Запада за последние полтора столетия. Иранское государство никогда не было колонией, но неоднократно становилось жертвой экспансии европейских империй. В течение XIX века Иран под управлением династии Каджаров потерпел несколько серьезных поражений в конфликтах с двумя главными европейскими силами в регионе – Россией и Британией. Расширяя свое присутствие на этих территориях, обе империи навязывали свою волю иранскому правительству, требуя выдачи концессий (их, стоит заметить, получали не только российские и британские представители) и заключения неравноправных договоров. Апогеем колониальной политики великих держав в Иране стало Англо-русское соглашение 1907 года, разделившее страну на сферы влияния.

Колониальная экспансия России и Британии в Иране шла одновременно с процессом становления идей иранского национализма. Европейский колониализм наложил свой отпечаток на формирование иранской национальной идентичности, породив целый ряд устойчивых нарративов. Во-первых, в сознании иранцев их страна представлялась жертвой постоянных завоеваний, которые продолжают мешать ее движению к прогрессу. Во-вторых, получила распространение идея о том, что ключевая цель европейцев – заполучить богатства Ирана. Наконец, та видимая легкость, с которой представители колониальных империй навязывали каджарским правителям свою волю, породила целый ряд конспирологических теорий о том, что именно всесильные иностранцы являются вершителями судеб страны, действуя через своих многочисленных иранских агентов.

Теории заговора не являются чем-то уникальным ни для Ирана, ни для всего региона, однако именно с развитием массового общества на Ближнем Востоке они приобрели широкое распространение и особую устойчивость. Одним из факторов расхожести конспирологического мышления считается колониальное прошлое, сформировавшее в исторической памяти ближневосточных наций колониальную травму, которая усугублялась событиями новейшей истории. В Иране пищу для укрепления фобий давали оккупация страны войсками Союзников в 1941–1946 годы и последовавший за этим Азербайджанский кризис, вопрос национализации иранской нефти и свержение премьера Мосаддыка силами западных спецслужб, расширение влияния США в 1950-е годы и налаживание отношений с Израилем.

Иран стал второй после Турции страной с преобладающим мусульманским населением, признавшей Израиль. Более того, укрепление ирано-американского сотрудничества делало Израиль естественным союзником для шаха. Это соответствовало израильской внешнеполитической стратегии «периферии» – в отсутствие отношений с близлежащими странами нужно устанавливать связи с «соседями соседей». Более того, у двух стран в те годы возник общий враг – новый лидер Египта Гамаль Абдель Насер, который пользовался колоссальной популярностью в арабском мире и продвигал лозунги панарабизма. Последнее обстоятельство не могло не беспокоить шаха, ведь юго-западная часть Ирана населена арабскими племенами. Вторым поводом для опасений, сближавших два государства, было распространение советского влияния в регионе. Это обуславливало специфику сотрудничества на ранних стадиях – взаимодействия спецслужб и обмен данными разведок.

Развитие экономических отношений не заставило себя долго ждать. Находясь во враждебном арабском окружении, Израиль нуждался в энергоносителях, которых от соседей он не мог получить. Это открыло путь для иранской нефти на израильский рынок. Первые сделки относятся к 1957 году, когда Израиль вынужден был доставлять нефть из Ирана, используя корабли из третьих стран. Центром нефтяной торговли стал г. Эйлат на Красном море, а уже в конце 1960-х годов в ходе совместного ирано-израильского проекта был построен трубопровод, с помощью которого нефть из Ирана было куда проще доставить в Средиземное море, а оттуда – на рынки Европы. Израиль был не только крупным покупателем нефти из Ирана, но и активно занимался ее реэкспортом.

Для еврофильски настроенной иранской публики Израиль был примером для подражания. Подобно тому, как США представлялись образцовой капиталистической страной, Израиль словно бы играл роль витрины «первого мира» на Ближнем Востоке. Представители экономической элиты стремились перенять израильский опыт: как вести сельское хозяйство в довольно тяжелых условиях, как развивать промышленность с учетом дефицита ресурсов… Этот интерес стимулировал развитие бизнеса – многие израильские предприниматели стремились закрепиться на иранском рынке, чему способствовало открытие прямого авиасообщения. Иранское государство (особенно на начальном этапе «Белой революции») пристально следило за успехами Израиля. Запуск земельной реформы в Иране обнаружил множество проблем, поэтому решено было обратиться к израильскому опыту ведения сельского хозяйства. Иранцы приезжали в Израиль изучать функционирование кибуцев, а, в свою очередь, израильские делегации посещали Иран для обмена опытом. Эти контакты порой обнажали политические разногласия – активистам из кибуцев, которые нередко придерживались левых взглядов, приходилось общаться с куда более консервативными иранскими чиновниками и сельской администрацией.

Несмотря на позитивную динамику в ирано-израильских отношениях, шах стремился развивать их с оглядкой на общественное мнение. Далеко не все представители иранского общества были довольны внешнеполитическим курсом Ирана. В частности, некоторые клирики призывали к исламской солидарности еще во время первой арабо-израильской войны 1947–1949 годов и занимались агитацией добровольцев. Критика сближения с Израилем не утихала в последующие десятилетия, а поражения арабов в военных конфликтах ее только усиливали. Поэтому, в частности, несмотря на близкие отношения, между Ираном и Израилем никогда не было официального обмена посольствами, а все вопросы решались на уровне торговых представителей, военных атташе и пр. В этом состоял главный парадокс иранского сближения с Израилем – устремления элит были непонятны и даже неприятны населению, хотя и работали на пользу страны.

Антиизраильские настроения зачастую наслаивались на обыкновенный бытовой антисемитизм и проявлялись в самых неожиданных ситуациях. А периодически в дело вступала и конспирология. В 1968 году иранская столица принимала Кубок Азии по футболу – победителя турнира определяла очная встреча сборных Ирана и Израиля. В преддверие матча по Тегерану поползли слухи. Годом ранее завершилась Шестидневная война, в которой Израиль нанес унизительное поражение коалиции арабских государств, что вызвало бурю негодования в исламском мире. Раз уж Иран является главным мусульманским союзником Израиля, то народная молва решила, что иранская сборная может «по-дружески» проиграть израильтянам ради укрепления отношений. Также ходили слухи, что все билеты на матч выкупили влиятельные иранские бизнесмены еврейского происхождения и «простых мусульман» на футбол не пустят. Домыслам не суждено было оправдаться – иранская сборная одержала победу в матче и завоевала Кубок, однако этот эпизод отчетливо демонстрирует как недоверие иранского населения к развитию ирано-израильских отношений, так и влияние внешних событий на это недовольство.

Удивительным образом риторика противников сближения с Израилем имела те же точки опоры, что и образ мыслей сторонников, однако тональность при этом менялась до неузнаваемости. В условиях распространения идей европейских левых, антишахской религиозной пропаганды и новых представлений об исламской солидарности в поддержке Палестины США и Израиль вновь оказывались в одном ряду. Только на этот раз Соединенные Штаты выводились в образе предводителя мирового империализма и, стало быть, источника зла, а еврейское государство становилось его главным наймитом в регионе. Так получалось, что новые успехи Израиля усиливали одновременно и позиции его сторонников, говоривших о продуктивности такого пути развития, и точку зрения его противников, утверждавших, что всё это невозможно было бы без поддержки мирового империализма. В пору активных рассуждений публицистов о собственном пути Ирана подобная амбивалентность только усиливала разногласия в иранском обществе. На заре 1970-х годов Израиль продолжал восприниматься как естественный союзник, однако вопросов к его статусу возникало всё больше.