Конец 1960-х годов стал для Ирана эпохой новых глобальных амбиций. В прошлом остались колониальные притязания великих держав, внутренняя оппозиция была подавлена или выслана, а программа «Белой революции» расширялась за счет растущих нефтяных доходов. Страна переживала демографический бум, стремительную урбанизацию и индустриализацию. На фоне Холодной войны Иран оставался верным союзником США и Израиля, а личные отношения шаха с Никсоном были особенно теплыми. Иран, казалось, был одной из немногих стран региона, стремившихся интегрироваться в западную капиталистическую систему. Однако именно в этот период у шаха сформировалось новое представление о месте Ирана в регионе и в мире – этому курсу вскоре суждено было изменить динамику внутренней и внешней политики.
Исследователь Али Мирсепаси называет трансформации общества и власти, произошедшие в конце 1960 – начале 1970-х годов, «Тихой революцией». На протяжении последнего десятилетия правления Мухаммеда Резы Пехлеви произошел значительный идеологический поворот, оказавший влияние и на внутреннюю, и на внешнюю политику Ирана. Реагируя на недовольство интеллектуальной элиты западной модерностью, с одной стороны, и стремясь проводить новую региональную политику – с другой, шах и его идеологи делают нативизм краеугольным камнем официальной риторики, выстраивая нарратив об особом пути Ирана и исторической роли страны в судьбах региона и всего мира. В идеологических построениях тех лет этот особый путь страны оказывается неразрывно связанным с иранской монархией и незыблемыми духовными и нравственными ценностями.
Идеология нативистского поворота, буквально следуя за иранскими критиками модерности, провозглашала торжество истинно иранских ценностей и отрицала догмат западных политических и социальных норм, не отвергая при этом технический прогресс как таковой. Официальная риторика в этот период оспаривала необходимость демократических преобразований по западному образцу, остро реагировала на критику за несоблюдение прав человека и говорила о духовном кризисе западной цивилизации, которая более не имеет морального права диктовать правила игры Ирану (да и вообще «Востоку»). Пропаганда активно использовала образы и символы из ранних периодов истории, чтобы подчеркнуть древность и самоценность иранского государства, его духовных и нравственных оснований. Наиболее ярким примером этого был т. н. Цилиндр Кира – манифест о победах и благодеяниях основателя Ахеменидской империи Кира II Великого (559–530 до н. э.), который теперь провозглашался первой в истории декларацией прав человека. Иранская монархия отныне не нуждалась в наставлениях западных лидеров в вопросах управления страной.
Апогеем имперских чаяний шаха стали празднования двухтысячепятисотлетия иранской монархии, прошедшие в 1971 году. Эти торжества должны были утвердить новый статус Ирана на международной арене и подкрепить его региональные и глобальные амбиции. В помпезных мероприятиях, включавших парад как современных войск, так и солдат в реконструированных костюмах разных эпох, и грандиозный банкет, вошедший в Книгу рекордов Гиннесса, приняли участие главы государств и официальные представители шестидесяти девяти стран. Для торжеств в Персеполе, церемониальной столице Ахеменидской империи, был возведен огромный палаточный городок с более чем полусотней шатров, оборудованных связью, а для доставки гостей было закуплено двести пятьдесят лимузинов «Мерседес». Всё происходящее должно было убедить весь мир в том, что Иран готов возродить былое могущество и снова войти в число великих держав.
Региональные амбиции шаха особенно ярко проявились в начале 1970-х годов. В 1971 году после окончательного ухода Британии из Персидского залива он гарантировал независимость Бахрейна, несмотря на призывы некоторых политиков аннексировать архипелаг как часть исторической сферы влияния Ирана. Тогда же иранские войска заняли три небольших острова в Заливе, что вызвало патриотический подъем в стране: впервые за долгое время Иран не терял, а приобретал территории! Эти острова до сих пор остаются предметом спора с ОАЭ. В 1973 году шах направил войска на помощь султану Омана в борьбе с повстанцами в Дофаре. В том же году, во время Войны Судного дня, Иран впервые публично занял антиизраильскую позицию: его ВВС перевозили саудовские части на Голанские высоты и эвакуировали раненых в Тегеран, а также отказали в пролете самолету с австралийскими добровольцами для израильской армии. Риторика шаха изменилась – он стал проявлять показную лояльность к палестинскому делу и поддержал нефтяное эмбарго арабских стран, преследуя при этом собственные интересы.
Нативистский поворот и укрепление Ирана как регионального игрока стали одной из причин охлаждения отношений с Западом. Шах и его окружение всё чаще высказывали подозрения в отношении скрытых намерений западных стран, прежде всего, стремления завладеть иранской нефтью. По мнению шаха, именно этим объяснялось пристальное внимание к проблеме прав человека в Иране и «нравоучительный тон», который, как он считал, позволяли себе западные дипломаты. После отставки Никсона изменился тон отношений с США. При Форде и Картере Иран оставался союзником Америки, продолжая закупать вооружения и поставлять нефть, но прежней личной близости с Белым домом уже не было. Причиной были не только изменения в международной политике 1960–1970-х годов, к которым шах и его советники оказались не готовы, но и рост амбиций самого монарха. Новое представление шаха о роли Ирана в мире всё чаще вступало в противоречие с устоявшимся порядком и подрывало стабильность прежних альянсов. Исламская революция и свержение монархии не дали этим противоречиям окончательно развиться, но, судя по тенденциям, сохранить прежнюю систему договоренностей было бы всё труднее.
Джалал Але-Ахмад скончался в 1969 году, когда официальная иранская риторика лишь вступала на путь «Тихой революции», одним из пионеров которой он был. Едва ли он мог предположить, что те идеи, из-за которых тиражи его памфлетов изымали по указанию госбезопасности, а журналы с его статьями – закрывали, будут звучать из уст первых лиц государства. Точно так же вряд ли он мог представить, путешествуя по Израилю с иранским паспортом в 1963 году, что несколько десятилетий спустя отношения двух стран изменятся до неузнаваемости и эти изменения приведут к по-настоящему неразрешимым противоречиям и трагическим последствиям. Не стоит даже фантазировать о том, мог ли он предвидеть Исламскую революцию, установившую новый строй, который нарек его провозвестником своей антизападной идеологии. Але-Ахмада нельзя назвать провидцем или революционером, но он точно был бунтарем, не готовым принимать правила игры. Парадоксально, но, идя наперекор интеллектуальным и политическим трендам, стремясь критиковать и разрушать, он в итоге заложил основу идеологии, остающейся действенным инструментом иранской властной риторики на протяжении вот уже почти шестидесяти лет.
Максим Алонцев
Завершающий этап нашей работы над книгой «Путешествие в Израиль» пришелся на период ирано-израильской войны. В дни, когда осуждение агрессии превращается в выхолощенную риторическую формулу, а ее поддержка, напротив, находит оправдание и даже сочувствие, мы хотим напомнить о жизнях, унесенных этой войной, о тех, кто потерял родных и близких, крышу над головой или дело всей жизни. Свой вклад в эту книгу мы посвящаем памяти тех, о ком никогда не сможем думать как о «сопутствующем ущербе».
Максим Алонцев и Евгения Никитенко
01.07.2025