Насильственный характер выступлений в поддержку Хомейни был наиболее яркой и радикальной, но не единственной формой несогласия с модернистскими реформами и курсом государства. Ряд иранских интеллектуалов возражал не столько против самих преобразований, сколько против их основы. Под влиянием европейских критиков модерности публицисты и литераторы из Ирана ставили под вопрос применимость западного опыта модернизации – как капиталистического, так и социалистического – к реалиям их родной страны. Разочарование западной модерностью, нативизм и поиски «особого пути» Ирана стали значимой темой общественной дискуссии в 1960-е годы.

Важную роль в этом интеллектуальном повороте играл глобальный контекст. Экономические и социальные изменения эпохи «Белой революции» требовали новых кадров, что побудило правительство к отправке студентов на обучение в Европу и США (к концу 1960-х благодаря стипендиям и грантам порядка двадцати тысяч иранцев отучилось за рубежом). Получившие образование на Западе экономисты, врачи и инженеры привозили в Иран не только свои знания, умения и навыки, но и царившую в те годы в западных университетских кампусах идеологию – антиколониализм, тьермондизм, панисламизм и левые идеи самого разного толка. Те, кто по замыслу государства должны были стать проводниками модернизационного курса шаха, нередко возвращались в Иран его противниками, обличая авторитаризм и коррупционность правящего режима и считая правителя агентом мирового империализма и противником ислама.

Западные представления о модерности виделись этому новому поколению не лекарством для Ирана, а ядом, изнутри разрушающим его уникальность и аутентичность, что неизбежно вело к рассуждениям о поиске собственного пути. Так, для социолога Али Шариати (1933–1977) основой иранской идентичности являлся шиизм в его особом прочтении. Отучившись в Сорбонне и познакомившись с Ф. Фаноном, Ж. –П. Сартром и Г. Гурвичем, Шариати превратил шиитский ислам – религию смирения в толкованиях традиционных богословов – в религию революции. Вернувшись в Иран, он читал лекции, в которых наполнял традиционные шиитские сюжеты и кораническую лексику марксисткой критикой классового угнетения и идеями борьбы третьего мира за собственную аутентичность и самоценность. «Красный шиизм», как называл сущность религии сам Шариати, раскрывал истинное назначение человека – революционную борьбу за собственные идеалы, а мученическая смерть, занимающая особое место в шиитской мысли, в его интерпретации становилась не смиренным принятием своей участи, но актом восстания против тирании. Идеи Шариати, вдохновившие многих его современников и впоследствии оказавшие значительное влияние на риторику революции 1979 года, превращали ислам в религию сопротивления угнетенных.

Как и Шариати, Эхсан Нараки (1926–2012) был социологом и учился в Сорбонне. Оба они происходили из семей с религиозным бэкграундом. Получив образование на Западе, оба они в свое время разочаровались в еврофильских представлениях о модерности и находились в поисках собственного пути для Ирана. Однако если Шариати, создатель революционного шиизма, представлял оппозиционное крыло иранской интеллектуальной элиты и искал ответы в религиозной идентичности, то Нараки был близок ко двору, занимая важные научные и административные посты, и обратился к поискам аутентичности методологической. По его словам, жизнь на Западе привела его к мысли о разработке альтернативной социальной теории, основанной на ирано-исламских принципах. С этой целью в 1958 году при Тегеранском университете был создан Институт социальных наук и исследований, который сам Нараки и возглавил. Нативистские поиски новой социальной теории привели исследователя в деревню – он создал большой проект по изучению наследия иранских деревень, что вылилось в создание большого числа рассказов, публицистических статей, репортажей и фильмов.

Одним из участников этого проекта был Джалал Але-Ахмад (1923–1969). В отличие от двух предыдущих героев, он никогда не учился на Западе, да и вообще имел большие пробелы в систематическом образовании – активная политическая деятельность мешала учебе. Как и многие его сверстники, Джалал пришел в политику на волне популярности «Туде», в которой разочаровался из-за неоднозначной позиции ее руководства в вопросе советских притязаний на территорию Ирана. Позднее он вошел в состав «Национального фронта» на волне движения за национализацию иранской нефтяной промышленности, однако после переворота 19 августа 1953 года насовсем порвал с политической деятельностью. В обеих организациях он играл важную роль в издательском деле, одновременно с этим приобретая славу литератора. Несмотря на растущую известность, Але-Ахмад продолжал работать школьным учителем и активно занимался вопросами образования.

Именно участие Джалала Але-Ахмада в правительственной комиссии по образованию навсегда вписало его имя в историю иранской общественной мысли. В 1962 году он выпустил сочинение «Гарбзадеги», в основу которого лег его доклад для этой комиссии. Давший название книге персидский композит, который скорее стоит переводить как «поражение Западом», был позаимствован Джалалом у философа Ахмада Фардида, озабоченного доминированием западной мысли в мусульманском мире, начиная со знакомства с сочинениями Аристотеля и Платона в IX веке. Отдавая дань уважения своему наставнику (по протекции которого он вошел в эту комиссию), Але-Ахмад вкладывает в данное понятие гораздо больший спектр смыслов. Он рассуждает о глубоком проникновении западных идеалов, практик и ценностей в иранскую культуру, которую они разрушают изнутри подобно тому, как тля уничтожает пшеницу. Для Але-Ахмада гарбзадеги – это болезнь иранского общества, некритически воспринимающего модернистские установки западных путей развития (как капиталистического, так и коммунистического) и оттого теряющего собственную аутентичность. Эти установки, по мнению автора, приобрели такой вес потому, что именно Запад производит машины, в то время как общества «Востока» (Иран в их числе) являются лишь их потребителями, что создает условия для формирования нового витка колониальных отношений. Модерность для Але-Ахмада была неотделима от колониализма, но ключевой задачей он видит не отказ от нее, а поиск Ираном собственного пути к техническому прогрессу и процветанию. Реакция властей на подобный интеллектуальный бунт была вполне однозначной – тираж «Гарбзадеги» изъяли.