Речь в Институте социальных наук и исследований при филологическом факультете Тегеранского университета в феврале–марте 1963 года. То есть спустя пару недель после поездки. Пять страниц заметок для этой речи – вот первое применение, которое Джалал нашел своим ежедневным записям. Эти пять страниц вы увидите ниже в настоящем послесловии, но сперва я проясню три момента.

1. Институт социальных наук и исследований был основан в 1958 году[171] стараниями порядочного, щепетильного и педантичного профессора социологии Тегеранского университета – д-ра Голамхосейна Садики, который также занимал пост министра внутренних дел в Национальном правительстве[172]. И благодаря активному участию и энтузиазму д-ра Эхсана Нараки[173], молодого человека, незадолго до того вернувшегося из-за границы, который, будучи потомком духовного лица (мулла Нараки[174] – его предок), был склонен к сомнениям и раздумьям. Он был начинающим специалистом и по-своему восставал против кнута «методологии и статистики», которым вооружились прозападно настроенные соотечественники и все, кто считает, будто в Иране не существует собственной традиции интеллектуальной деятельности и исследовательской работы[175].

Нараки дорого обошлись критические высказывания в адрес любителей всего западного, таких как д-р Джамшид Бехнам и д-р Шапур Расех, с которыми у него и за границей неоднократно случались стычки[176]. Они вставляли ему палки в колеса везде, где только было возможно. В частности, в Организации по планированию бюджета, где они начали свое восхождение по карьерной лестнице. Молодой Институт нуждался в финансовой помощи Организации по планированию, а недруги Нараки занимали там высокие должности и пользовались влиянием. Они создавали трудности Институту социальных наук и исследований, получившему известность как Институт Нараки, и с этим приходилось бороться.

2. Джалал был знаком с Нараки и его идеями еще до того, как его пригласили выступить с речью в Институте социальных наук и исследований. Нараки был младше Джалала (года на три-четыре), и во время политических событий в годы национального правительства д-ра Мосаддыка они независимо друг от друга придерживались одной линии[177]. Джалал поддерживал д-ра Мосаддыка, а Нараки был сторонником аятоллы Кашани[178], а эти два государственных мужа на протяжении более чем года действовали заодно. Однако Джалал не разделял моей симпатии к доктору Голамхосейну Садики, с именем которого связана слава Института социальных наук и исследований и который преподавал у меня социологию[179]. Да и в целом Джалал сторонился представителей университетских кругов и старой профессуры университета[180]. Университета, который не был готов терпеть людей, подобных д-ру Мохаммаду-Бакеру Хушьяру (авторитетному преподавателю педагогики) или д-ру Мозаффару Бакаи Кермани (преподавателю этики на филологическом факультете). Насколько я знаю, их так никогда и не повысили до должности профессора! Первый отправился в лучший мир, а второй – в безмолвие пенсионерской жизни, всё так же оставаясь в должности доцента.

Упоминания д-ра Нараки о его отношениях с Джалалом (первое – в речи на «Конгрессе по иранистике» от августа-сентября 1976 года, последующие – в сборнике его статей «Несбыточная мечта», опубликованном издательством «Тус» в 1977 году) недостаточно полны. Хотя Нараки к месту упоминает о некоторых эпизодах, связывавших его с Джалалом, однако полная картина остается скрытой. И то, что д-р Сирус Тахбаз высказывает осторожные претензии в адрес Нараки в предисловии ко второму изданию «Юша»[181], вызвано, по всей вероятности, неточностями, которые последний допустил в своем изложении событий прошлого.

3. Враги Джалала – руководство партии «Туде»[182] и сталинисты – многократно обвиняли его в том, что он – агент американских империалистов, сотрудник САВАК, «отщепенец»[183] (практически отступник), реакционер, сын муллы и т. п. Однако такими прозвищами, как грубиян, интриган, коновод, властный муршид, науськивающий молодежь на своих соперников (!), псевдолюмпен от литературы и многими другими наделяли его преподаватели и ученики, друзья и знакомые – короче говоря, разномастные поклонники всего западного, притворно называвшие себя друзьями, приятелями и даже учениками Джалала. Эти прозвища требуют оговорок[184]. И если д-р Нараки этого не понимает – а в то время, по крайней мере, не понимал, – то стоит процитировать его письмо и привести контекст.

«Уважаемый господин Але-Ахмад! Прошу Вас организовать публикацию нескольких работ в рамках реализации проекта по изданию монографий[185]. Как Вам известно, реализация этого проекта в целом (как составительство, так и распоряжение утвержденным бюджетом) должна проводиться под Вашим контролем. Если Вы также согласитесь руководить изданием этих работ, Институт социальных наук и исследований будет Вам благодарен.

Директор Института социальных наук и исследований, д-р Эхсан Нараки»[186].

Ах, если бы д-р Нараки находился в положении, позволяющем открыто и поименно назвать все препятствия, мешавшие ему нормально и обстоятельно заниматься культурной деятельностью! Ах, если бы ему не пришлось делать вид, что это Институт снарядил Джалала и его друзей в поездки по деревням, где они занимались исследованиями по старинке, в духе Насира Хусрава[187]! И вот бы он смог осознать, какие усилия втайне прилагал Джалал – и писал, и даже действовал напрямую, – чтобы такие редкие люди, как Нараки, не вылетели из Тегеранского университета – обиталища живых и ходячих ископаемых, которые порой воспринимали Университет как свое личное детище, а порой провозглашали Резу-шаха отцом современной культуры. (См. «Культурный процесс в Иране» и «На память о жизни» д-ра Садика-Алама[188].)

Если Джалал и согласился временно осуществлять контроль над изданием достойной серии работ для Института социальных наук при Университете, если он и согласился выступить с речью в зале, насквозь пропахшем старостью и ветхостью, то только из стремления поддержать самого д-ра Нараки – молодого, достойного, полного энтузиазма и стойко сносившего многие недопустимые поступки авторитарных властей того времени. По моему мнению, д-р Нараки среди людей его круга был ближе всех к Джалалу по образу мысли, их пути были практически параллельны, хотя большой дружбы между ними никогда не было. И то, что д-р Нараки решил замолчать некоторые подробности, налагает на него новое обязательство – в будущем яснее и доходчивее рассказать о том, о чем он говорил и писал ранее.

И Джалал не заставлял д-ра Голамхосейна Саэди[189], д-ра Сируса Тахбаза[190], Хушанга Пуркарима[191] и прочих ездить по деревням с исследованиями. Они проделали определенную работу, у них были готовы или частично готовы тексты, и Джалал об этом знал. Так же как знал он и о человеке, желавшем перевести Аристофана для «Кетаб-э мах»[192]. И сказал ему: «Хватит с нас Запада. Приноси материалы по Китаю, Индии и Японии»[193]. А тот обиделся – да еще как.