1.

То, что мы сегодня называем «либерализмом», по сути, представляет собой программу универсализма. Это программа терпимости, утверждающая, что все права должны быть равным образом признаны за каждым человеком, а достоинство каждого должно уважаться. Мы обязаны уважать любого человека так же, как уважаем самих себя. Этика такого рода восходит к Канту. В «Критике практического разума» он сформулировал знаменитый императив: «поступай так, чтобы максима твоей воли во всякое время могла бы иметь также и силу принципа всеобщего законодательства»[135].

Мы живем в эпоху, когда программа универсализма рушится. Ее упадок можно было предвидеть. Одним из признаков этого стало возрождение критики разума, известной как постмодернизм. Другим предзнаменованием можно считать то, как в англоязычном мире либерализм распался на коммунитаризм и либертарианство. Как бы то ни было, сегодня мы оказались в ситуации, когда универсалистская программа, связывавшая индивида с нацией и далее с мировым гражданством, утрачена. Перед нами лишь два пути: либо жить как свободные, но одинокие и лишенные гордости индивиды (как животное), либо как граждане, имеющие сообщество и гордость (как человек), но в конечном итоге служащие государству. Мы вступаем в эпоху, где эти два варианта остаются единственными. Мир, в котором сосуществуют структура Империи и структура национального государства, слой глобализма и слой национализма, – это мир, в котором путь к универсальному мировому гражданству закрыт.

Я не хочу жить в таком мире, и именно поэтому пишу эту книгу. Иными словами, я стремлюсь в этой книге вновь открыть путь к мировому гражданству. Однако это будет не тот путь диалектического восхождения, который ведет от индивида к нации, а затем к мировому гражданству, как у Гегеля. Это будет иной путь – путь туриста.

Кто такой турист? Как уже было сказано, это прежде всего тот, кто перемещается между структурой Империи и структурой национального государства, сочетая личную жизнь (которая остается личной) с публичной политикой. Это понятие близко к концепции множества, предложенной Негри и Хардтом.

Множество – это практически единственная концепция, оставшаяся в философии для позитивного обсуждения возможностей оппозиционных движений после упадка коммунизма. Поэтому, если мы считаем, что какие-либо движения всё еще необходимы, и если хотим убедительно донести эту необходимость до широкой публики, а не замыкаться в самодовольстве участников этих движений, нам следует в той или иной форме унаследовать концепцию множества. Философия туриста, изложенная в этой книге, задумана именно с такой точки зрения.

Однако важно помнить, что у концепции множества есть два критических недостатка. Во-первых, множество рассматривалось как форма противодействия, возникающая внутри Империи, то есть из ее же собственных принципов. Во-вторых, множество зависело от принципа «негативно-теологической» солидарности, соединяющей разнообразные формы существования, позволяя им оставаться разными, но не предлагая общего основания. Проще говоря, механизм возникновения множества был недостаточно ясно раскрыт, а логика его последующего роста выглядела проблематичной. Поэтому теория социального движения Негри и Хардта рисковала превратиться в нечто литературное, романтическое и, по сути, близкое к вере.

Концепция туриста должна быть сформирована таким образом, чтобы преодолеть эти два недостатка. В частности, во-первых, она не должна представлять туриста как естественную противодействующую силу, зарождающуюся внутри Империи, а должна быть связана с четко обозначенным механизмом формирования. Во-вторых, она должна формировать солидарность не через романтические и негативно-теологические принципы, а иначе. Итак, какие инструменты и какие подходы следует использовать для разработки такой концепции?

Здесь я хотел бы снова обратиться к своей книге «Онтологическое, почтовое», написанной почти 20 лет назад. Дело в том, что в ней я обсуждал не только концепцию «негативной теологии», но и предложил сопряженную с ней концепцию «почтового».

Что такое «почтовое»? Как было сказано ранее, «негативная теология» – это термин, обозначающий парадоксальную риторику, согласно которой то, что не может существовать, существует в силу собственного отрицания. Именно поэтому солидарность множества я называю «негативно-теологической». В этом случае солидарность воспринимается на метауровне как нечто, что присутствует благодаря своему отсутствию, то есть как результат самого факта невозможности солидарности, который переворачивается и порождает ее.

В противоположность этому «почтовое» – это понятие, обозначающее реалистичное наблюдение: то, что не может существовать, в буквальном смысле и не существует, но благодаря различным сбоям в реальности создает иллюзию собственного существования и оказывает такой эффект, словно действительно существует. В настоящей книге я развиваю эту идею из «Онтологического, почтового» и называю такие сбои «ошибочной доставкой». В рамках негативной теологии считается, что Бог существует в силу того, что его нет. В почтовом же мышлении предполагается, что Бог, возможно, и не существует буквально, но в реальности всё же создается впечатление его присутствия благодаря многочисленным сбоям, и именно в этом смысле он оказывает влияние, словно существует. Я бы сказал, что именно на это пытались указать Вольтер и Достоевский. Поскольку здесь у меня нет возможности подробно объяснить эту концепцию, я рекомендую читателям, желающим глубже понять почтовое мышление и концепцию «ошибочной доставки», обратиться к «Онтологическому, почтовому». В общем и целом в той книге я настаивал на том, что современная философия должна оставить негативную теологию позади и переродиться в почтовое мышление.

На момент написания той книги я был еще аспирантом и, оглядываясь назад, понимаю, что замахнулся на слишком большую задачу. Преобразовать всю современную философию было явно не по силам двадцатилетнему мне. Однако противопоставление «негативной теологии» и «почтового» оказалось полезным и впоследствии – в рамках разных проектов, над которыми я работал. Это простые и лаконичные термины, обозначающие два основных модуса мышления, которые часто возникают, когда человек размышляет о «трансцендентном».

Сейчас я снова воспользуюсь этим противопоставлением, чтобы рассмотреть концепцию множества, которое будет не негативно-теологическим, а почтовым. Что же такое почтовое множество?

Почтовое множество – это и есть турист. Здесь я хотел бы предложить именно такое определение.

Это определение содержит в себе потенциал расширить философский горизонт понимания туриста, который предлагается в этой книге. В главе 3 я объяснил, почему размышлять о туристе в контексте современной социальной мысли так сложно. Однако, называя туриста почтовым множеством, я открываю возможность опираться на философский аппарат других книг и тем самым экономить объяснения. Это связано с тем, что понятие «почты» или «письма» (о чем я также кратко упоминаю в этой книге) в философии Деррида обозначает всё, что избегает гегелевской диалектики. Рассматривать туриста как почтовое – значит понимать его как сущность, находящуюся за пределами гегелевской диалектики. Турист пребывает вне гегелевского мышления. И именно в современном обществе, обладающем порядком (двуслойной структурой), который не поддается гегелевскому осмыслению, значение туриста приобретает особую важность. Эта структура лежит в основе всей концепции, представленной в этой книге.

Называть туриста «почтовым множеством» вполне логично даже с точки зрения повседневного восприятия. Во-первых, тот факт, что турист – это множество, в каком-то смысле очевиден. Ежегодно более миллиарда человек отправляются в путешествия по всему миру, предаваясь потреблению без какой-либо философии. Среди всех примеров толпы или охлоса, обозначаемых понятием множества, туристы, пожалуй, наиболее подходящий пример.

А что значит «почтовое» в данном контексте? Здесь это понятие используется не в значении системы, которая точно доставляет что-то в нужное место, а, напротив, в смысле состояния, включающего множество сбоев – ошибочных доставок или неожиданных возможностей для коммуникации (что, возможно, не понравится сотрудникам реальных почтовых служб). Туризм в этом смысле и является «почтовым». В путешествиях мы сталкиваемся с самыми разными вещами, включая те, с которыми никогда бы не столкнулись у себя дома. Например, даже человек, совершенно не интересующийся искусством, находясь во Франции или Италии, может внезапно решиться посетить несколько музеев.

И что интересно, такие «ошибочные доставки» в туризме редко воспринимаются как негативный опыт. Макканелл, упомянутый в главе 1, обращает внимание на то, что в путеводителе для британских туристов, изданном к Парижской выставке 1900 года, среди рекомендованных для посещения мест были, например, канализация, морги и скотобойни. Дома люди никогда бы не пошли в такие места. Но в Париже – пойдут. Это вызвано, с одной стороны, простым любопытством, но, как отмечает Макканелл, одновременно перекраивает разрозненный образ современного общества. «Демонстрации работы, – пишет он, – подчеркивают огромную дифференциацию современной рабочей силы и в то же время вновь объединяют все классы работников, от биржевых брокеров до чистильщиков канализации, в единую систему репрезентации»[136]. Это перекликается с более поздними аспектами темного туризма и указывает на то, что суть туризма заключается именно в ошибочной доставке информации, которая в итоге приводит к своего рода просвещению. Человек, никогда не видевший альбомов по искусству, встречается с «Моной Лизой» в Лувре, а аристократ, никогда не готовивший еду самостоятельно, посещает парижскую скотобойню. Безусловно, такие столкновения полны недоразумений. Ожидать, что турист правильно воспримет объект своего внимания, практически невозможно. Но даже в этом случае именно эта «ошибочная доставка» может привести к новым формам понимания или коммуникации. В этом и заключается обаяние туризма.

Множество у Негри и Хардта было в своей основе негативно-теологическим. Поэтому они могли лишь мечтать о солидарности, возникающей в силу ее же невозможности. Однако я хочу рассмотреть концепцию туриста через призму ее «опочтовления». Таким образом, я стремлюсь осмыслить солидарность как накопление иллюзий, создаваемое через постоянные неудачи в попытках обрести солидарность, которые постфактум выглядят так, словно эта солидарность всё-таки существовала. Человек пытается укрепить свою солидарность с другими. Не выходит. И снова не выходит. Однако, оглядываясь назад, ему кажется, что что-то вроде солидарности всё же было. И именно эта иллюзия подталкивает к следующим попыткам (и ошибкам) в формировании солидарности. Это и есть тот образ солидарности, который я связываю с туристом как почтовым множеством.

Когда множество становится почтовым, оно превращается в туриста. Когда турист становится негативно-теологическим, он превращается во множество. Не странно ли? Если так, то это лишь потому, что вы всё еще ведомы мнимым различием между значениями слов «множество» и «турист». Вы еще не заметили, насколько похоже на поведение туристов поведение «профессиональных» гражданских активистов XXI века, которые провозглашают идеалы солидарности, ищут места для демонстраций, собирают информацию в интернете, путешествуют по всему миру и появляются в местах, совершенно не связанных с политикой их родной страны. Я вовсе не стремлюсь унизить активистов. Я лишь хочу сказать: если мы восхваляем активистов как форму множества, то мы обязаны так же серьезно рассмотреть и феномен туриста.

Солидарность негативно-теологического множества предполагала свое существование через собственное отсутствие. В то время как солидарность почтового множества концептуализируется как накопление иллюзий, создаваемых постоянными неудачами в установлении солидарности, которые постфактум создают впечатление, что солидарность всё-таки имела место.

Негри и Хардт мечтали о солидарности множества. Я же мечтаю об ошибочных доставках для туристов. Если множество отправляется на демонстрации, то турист отправляется на прогулку. Если первые солидарны без коммуникации, то второй коммуницирует без солидарности. Если множество является противодействием, порожденным Империей, и требует, чтобы личная жизнь была взята на вооружение политикой национального государства, то турист – это шум, возникающий в зазоре между Империей и национальным государством, который посредством своих личных желаний тайно трансформирует публичное пространство.

И главное, коммуникация туриста как почтового множества в отличие от коммуникации негативно-теологического множества открыта случайностям. Турист не ищет солидарности, но вместо этого перекидывается словами с теми, кого случайно встретил. У демонстрантов есть враг, а у туриста врага нет. Демонстрация (радикальная демократия) находится внутри логики «друг – враг», тогда как туризм находится за ее пределами.

Негативно-теологическое множество (демонстрация) рождается из ничто и опосредовано этим ничто. Почтовое же множество (туризм) рождается из ошибочной доставки и опосредовано той же ошибочной доставкой.

Чтобы снова не возвращать концепцию множества в омут мистики и романтизации, в заключение части I я представлю пример математической модели, которая, вероятно, сможет описать механизмы возникновения и динамику ошибочной доставки.

2.

Что такое математическая модель? Здесь я хочу обратиться к сетевой теории, которая стремительно развивалась последние четверть века.

Наука о сетях, или сетевая теория, – это не наука, изучающая исключительно интернет. Интернет лишь одна из частей сетей, однако само понятие сети намного шире. Взаимоотношения между государствами, пищевые цепочки в экосистемах, взаимодействия белков внутри клеток, связи между нейронами в мозге – все эти явления мира обладают общей структурой: существуют многочисленные «сущности» и «отношения», связывающие их. Наука о сетях анализирует математические свойства таких отношений, независимо от природы участвующих в них сущностей. Эта теория также известна как теория графов.

Сетевая теория абстрагирует и анализирует формы сетей. Для этого сущности представляются в виде точек, а отношения между ними – в виде линий. Например, если рассматривать дружеские отношения как сеть, то человек будет представляться точкой, а дружеская связь – линией. В сетевой теории точки (сущности) называют «вершинами» или «узлами», а линии (отношения) – «ребрами» или «дугами». Мы будем следовать этой терминологии. Некоторые исследователи придают вершинам вес или задают направление ребрам, но в основе своей сетевая теория занимается анализом «форм», создаваемых вершинами и ребрами.

Происхождение сетевой теории восходит к XVIII веку, к работе математика Леонарда Эйлера. Известная головоломка под названием «Задача о семи кёнигсбергских мостах», связанная циклом Эйлера (рисунок 5), считается отправной точкой этой теории. Цикл Эйлера – это процесс обхода всех вершин и ребер графа так, чтобы каждое из них было пройдено только один раз. Для определения, существует ли эйлеров путь в произвольном графе, потребовалась разработка абстрактной теории, описывающей отношения между вершинами и ребрами. Эйлер сделал первый шаг в этом направлении. В XX веке инструментарий сетевой теории начал постепенно развиваться. Однако долгое время она не находила применения для моделирования реальных систем. Всё изменилось в 1990-х годах, когда Дункан Уоттс и Стивен Строгац открыли категорию графов «Мир тесен» (или просто «тесный мир»), а Альберт-Ласло Барабаши и Река Альберт – «безмасштабный граф» или «безмасштабную сеть». Эти открытия дали мощный импульс развитию сетевой теории, и сегодня она позволяет математически моделировать и анализировать сложные реальные сети, такие как человеческие отношения или пищевые цепочки.

Рисунок 5. В Кёнигсберге было семь мостов. Эйлер задался вопросом, можно ли пройти по каждому из них один раз и вернуться в исходную точку. Карта Иоахима Беринга, 1613 год

Итак, согласно этой теории, человеческое общество, а точнее «комплексная сеть» в целом, вариантом которой является человеческое общество, обладает тремя свойствами: «высоким коэффициентом кластеризации», «малым средним расстоянием» и «безмасштабностью».

Здесь я хотел бы кратко рассмотреть эти три свойства. Следует отметить, что я не получил специализированного математического образования, поэтому приведенное ниже объяснение представляет собой лишь краткое изложение одного из учебников по введению в дисциплину, опубликованного около 10 лет назад[137]. Для целей данной книги этого достаточно, но если читатели заинтересованы в последних достижениях в этой области, я рекомендую обратиться к специализированной литературе.

Начнем с первого и наиболее понятного свойства – с «высокого коэффициента кластеризации».

Термин «кластер» означает «скопление» или «связку» и в последнее время часто используется в интернете как жаргонное обозначение небольших групп. Коэффициент кластеризации – это математический показатель, выражающий степень образования таких «групп» внутри сети.

Что такое «группа»? Давайте определим «принадлежность к группе» как ситуацию, в которой все члены группы являются друзьями друг другу. Например, если A дружит с B и C, а B и C также дружат друг с другом, тогда можно считать, что A, B и C составляют группу. В сетевой теории такие отношения выражаются как состояние, при котором три вершины связаны ребрами между собой, то есть образуют треугольник. Таким образом, кластер (группа) в сетевой теории означает именно такой треугольник.

Взглянем на рисунок 6 в качестве примера. В этом графе (сети) точки A, B и C, а также точки D, E и F образуют кластеры, то есть треугольники. Таким образом, в этом графе два кластера.

Теперь рассмотрим, сколько кластеров в этом графе можно создать. Например, если соединить точки C и E, образуется новый кластер. Это означает, что число кластеров в графе на рисунке 6 не является максимальным. Коэффициент кластеризации вводится для измерения этой характеристики. Он показывает, сколько из теоретически возможных кластеров в сети фактически существует. Математически коэффициент кластеризации для произвольной вершины определяется как средняя вероятность того, что две вершины, соединенные с данной вершиной, также соединены между собой (например, вероятность того, что друг B, являющийся другом A, и друг С, являющийся другом А, также являются друзьями). Если коэффициент кластеризации равен 1, это означает, что для любой вершины все ее соседние вершины обязательно соединены ребрами.

Рисунок 6. Простая сеть

Итак, математические исследования показывают, что если представить различные отношения в человеческом обществе, такие как дружеские связи в школе или деловые отношения между компаниями, в виде графа, то коэффициент кластеризации оказывается довольно высоким. Это означает, что человеческое общество состоит из множества треугольников, где друзья одного человека часто дружат и друг с другом, и такие треугольники тесно пересекаются. Даже если читатель не разбирается в математике, это наблюдение может показаться интуитивно понятным. Общество – это не просто собрание отдельных личностей. Между индивидом и миром напрямую не возникает связь. Существуют промежуточные группы (сообщества), такие как семьи, местные сообщества, рабочие коллективы, которые формируются из множества пересекающихся треугольников человеческих отношений. Общество возникает как результат дальнейшего наложения этих групп друг на друга. Наука XXI века описывает эту ситуацию как «высокий коэффициент кластеризации».

Вторая характеристика – «малое среднее расстояние». Проще говоря, это означает, что если идти по цепочке «друг друга моего друга…» и так далее, то, неожиданно скоро, можно охватить всех участников сети.

В сетевой теории минимальное количество ребер, соединяющих две вершины, называется «расстоянием» между этими вершинами. Например, в графе на рисунке 6, чтобы добраться от точки A до точки E, необходимо пройти как минимум три ребра. Таким образом, расстояние между A и E определяется как «три». Когда говорится, что «среднее расстояние мало», это буквально означает, что расстояние, определенное таким образом для всех пар вершин в сети, вычисляется и усредняется, и это значение оказывается небольшим. В таких сетях, чтобы (в среднем) перейти от одной вершины к другой, нужно пройти через сравнительно небольшое количество ребер.

Эта характеристика действительно применима к человеческому обществу. Это было известно еще до развития сетевой теории. В социологии существует знаменитая гипотеза «шести рукопожатий». Согласно ей, при населении Земли около 7 миллиардов человек от любого человека (например, фермера из небольшой африканской страны) к любому другому (например, ко мне, живущему в Японии) можно добраться всего через шесть дружеских рукопожатий. Иными словами, вся сеть из 7 миллиардов человек умещается в пределах «друг друга друга друга друга друга» любого из нас. Эта удивительно малая цифра была впервые определена в 1967 году в социальном эксперименте Стэнли Милгрэма с использованием реальных писем (в то время население мира составляло менее 7 миллиардов). Позднее результаты подтвердились в экспериментах с использованием интернета. Обычно говорят «мир тесен», и, как оказалось, человеческое общество действительно очень тесно связано.

Почему же человеческое общество связано так тесно? Этот феномен долгое время не удавалось смоделировать математически, поскольку он казался противоречащим высокой кластеризации. В человеческом обществе множество кластеров: люди предпочитают близкие связи, в которых друзья друзей также становятся и их друзьями, вместо того чтобы формировать связи с малознакомыми людьми. Если это так, то общество должно становиться более и более раздробленным, а мир, следовательно, – шире и шире, не так ли?

Прорыв в этом вопросе совершили упомянутые ранее исследователи – Уоттс и Строгац. Они математически доказали, что если в сети присутствует небольшое количество «кратчайших путей», то даже при высоком коэффициенте кластеризации среднее расстояние между вершинами может резко сократиться.

Что это означает? Давайте взглянем на три графа, изображенных на рисунке 7. Все три графа имеют одинаковое количество вершин (22) и одинаковое количество ребер (44).

Рисунок 7. См.: Масуда Н., Конно Н. Что такое «комплексные сети»? С. 78. (В оригинальном тексте количество ребер у графа 7c не совпадает с количеством ребер у графов 7a и 7b, но оно было приведено в соответствие с оригинальным описанием.)

Граф 7а представляет собой сеть, где каждая вершина соединена одинаковым количеством ребер со следующими через одну соседними вершинами. Такой граф называется одномерной решеткой. Этот граф содержит множество треугольников (кластеров). На данном изображении все вершины расположены по кругу, из-за чего треугольники могут быть не сразу заметны. Однако если присмотреться, можно увидеть множество комбинаций из трех вершин, соединенных тремя ребрами. Кроме того, ни одна вершина не соединяется с вершинами, находящимися дальше, чем «через одну». Это, так сказать, граф, репрезентирующий замкнутое общество, где все равны и количество друзей у каждого человека одинаково, а все отношения ограничены максимум соседом соседа.

Этот граф хорошо отражает одну из характеристик человеческого общества – высокий коэффициент кластеризации (множество групп). Но при таких условиях расстояние между случайно выбранными вершинами становится очень большим. Несмотря на то что граф содержит всего 22 вершины, для того чтобы пройти от точки A до точки B, расположенных на противоположных концах графа, требуется пройти шесть ребер. Это означает, что «диаметр» графа равен шести. Причем это значение пропорционально увеличивается с ростом числа вершин. Например, если в графе 22 вершины, то среднее расстояние составляет чуть меньше 3. Однако если число вершин увеличить до 100, максимальное расстояние составит 25, а среднее – около 12,5. Если же граф будет содержать 1000 вершин, максимальное расстояние достигнет 250, а среднее – около 125. Таким образом, такая структура совершенно не подходит для моделирования человеческого общества с населением 7 миллиардов человек.

А что можно сказать о графе 7с? Он ближе к так называемому случайному графу, в котором ребра между вершинами проводятся почти случайным образом[138]. Такой граф представляет абсолютно открытое общество, где решение о том, кто с кем станет друзьями, принимается словно в лотерее.

В этом графе, поскольку соединения между вершинами определяются случайным образом, многие ребра пересекают всю сеть, а не соединяются только с соседними вершинами. Поэтому среднее расстояние в этом графе значительно меньше по сравнению с графом 7а. Например, расстояние между точками A и B, которое в графе 7а равнялось шести ребрам, теперь сокращается до двух ребер. Таким образом, этот граф хорошо передает идею «тесноты» человеческого общества. Однако, в отличие от графа 7а, у этого графа значительно ниже коэффициент кластеризации. На изображении видно, что треугольников (кластеров) стало гораздо меньше, и причина этого, думаю, интуитивно понятна даже без знания математики. В мире, представленном этим графом, все дружеские связи формируются случайно, как в лотерее. Поэтому расстояние между любыми двумя вершинами становится относительно небольшим, но вероятность того, что друзья одного человека также являются друзьями друг с другом (вероятность образования группы), уменьшается. Этот граф, несмотря на его способность отразить тесные связи в человеческом обществе, также не подходит для его моделирования.

Высокий коэффициент кластеризации и малое среднее расстояние, таким образом, кажутся противоречащими друг другу. Стоит отметить, что оба эти свойства на самом деле можно легко совместить (хотя я это и не демонстрирую), увеличив количество ребер в графе. Причина противоречия заключается в том, что если, в крайнем случае, каждая вершина соединена ребрами со всеми другими вершинами, коэффициент кластеризации будет равен 1 (максимальное значение), а среднее расстояние – 1 (минимальное значение). Такая структура называется «полным графом» (рисунок 8). Однако очевидно, что такая структура тоже не подходит для моделирования человеческого общества. Полный граф представляет собой мир, где каждый человек напрямую связан дружескими отношениями со всеми остальными. В реальности число друзей, которых может завести человек, хотя и варьируется в зависимости от личности, остается довольно ограниченным. Поэтому для моделирования человеческого общества с помощью сетевой теории необходимо, чтобы количество ребер (число дружеских связей) было ограничено, и при этом сочетались высокий коэффициент кластеризации (много групп) и малое среднее расстояние («мир тесен»).

Рисунок 8. Пример полного графа, имеющего 11 вершин

Уоттс и Строгац как раз разработали модель, удовлетворяющую этим условиям. Примером такой модели является граф 7b.

Этот граф был выведен из графа 7a, имеющего высокий коэффициент кластеризации, путем интересной операции: некоторые ребра, исходящие из каждой вершины, с определенной вероятностью перенаправляются на случайно выбранные вершины. Эта операция является именно «перенаправлением», поэтому общее количество ребер остается неизменным. Перенаправление ребер разрушает треугольники (поскольку одна из сторон треугольника удаляется), но, если перенаправлений немного (вероятность перенаправления мала), общее количество треугольников существенно не уменьшается. Однако даже небольшое число перенаправлений создает в сети множество «кратчайших путей». Уоттс и Строгац математически доказали, что такие «кратчайшие пути» значительно сокращают максимальное и среднее расстояние в сети, практически не влияя на коэффициент кластеризации. Граф 7b был получен из графа 7a путем перенаправления всего 15 % ребер. Тем не менее расстояние от точки A до точки B сократилось с 6 до 3. Уоттс и Строгац дали таким графам имя «Мир тесен» и утверждали, что именно они наиболее подходят для описания сетей, которые люди создают в реальности.

В сетевой теории сочетание высокого коэффициента кластеризации и малого среднего расстояния называют «свойством тесного мира». Иногда этим термином обозначают только малое среднее расстояние. С математической точки зрения, человеческое общество представляет собой не решетчатый граф, не случайный граф и не полный граф, а именно граф «Мир тесен».

3.

Открытие Уоттса и Строгаца, как мне кажется, может иметь значение для гуманитарных наук. Решетчатый граф 7a, если понимать его как сеть дружеских отношений, репрезентирует замкнутость человеческих связей, в силу которых люди остаются внутри своих групп. С другой стороны, случайныйяграф 7c демонстрирует модель абсолютно открытых человеческих отношений, где все готовы к случайным встречам и новым знакомствам.

В сравнении с этими графами граф «Мир тесен» (7b) представляет собой такие человеческие отношения, где люди остаются преимущественно внутри своих замкнутых групп (кластеров), но время от времени в эти замкнутые связи (случайно) проникает незнакомец (перенаправление), и именно эти новые встречи («кратчайшие пути») делают мир значительно теснее.

Здесь такие термины, как «вероятность», «перенаправление» и «кратчайший путь», имеют строго математические определения[139]. Однако, даже не углубляясь в эти определения, понять ценность этой модели не так сложно. В начале книги я сказал, что философия туриста – это помимо прочего философия Другого. А чуть ранее я отметил, что универсализм, который сегодня находится в кризисе, был основой социальной мысли XX века. Социальная философия XX века – универсализм – сосредоточивалась исключительно на открытости к Другому и в конечном итоге утратила свою убедительность. Открытие Уоттса и Строгаца, в свою очередь, показывает, что динамика человеческого общества обеспечивается не абсолютным исключением Другого и не полной открытостью к нему, а состоянием, находящимся между этими двумя крайностями.

Мы не полностью исключаем Другого, но и не полностью открыты ему. Ключевым становится «вероятность» открытости к Другому. Вероятность всегда принимает значение между 0 и 1. Решетчатый граф 7a остается неизменным, если вероятность перенаправления ребер равна 0. И наоборот: если вероятность перенаправления равна 1, то все ребра перенаправляются, и граф превращается в случайную сеть, подобную графу 7c. Таким образом, сеть «тесного мира» возникает только тогда, когда вероятность перенаправления ребер находится между этими крайностями. Читатели моей книги «Онтологическое, почтовое» могут вспомнить, что в ней я писал: размышление об ошибочной доставке – это размышление о вероятности[140]. Введение «вероятностного перенаправления» для моделирования человеческого общества можно философски интерпретировать как аналог введения концепции ошибочной доставки для понимания основ человеческой коммуникации.

Продолжим о математике еще немного. Третья характеристика, выявленная сетевой теорией, – это «безмасштабность». Она отражает неравенство, присущее человеческому обществу.

Посмотрите еще раз на три графа на рисунке 7. Как уже упоминалось, граф 7b был получен из графа 7a путем перенаправления ребер с определенной вероятностью. В графе 7a каждая вершина была соединена с одинаковым количеством ребер, но перенаправление приводит к неравномерности распределения ребер. Например, вершина A в графе 7b соединена с тремя ребрами, тогда как вершина B – с четырьмя. Это неравенство становится еще более выраженным в случайном графе 7с. Например, вершина A в этом графе соединена аж с восемью ребрами, тогда как вершина C – только с одним. Такая структура, по сути, отражает ситуацию, где у одного человека восемь друзей, а у другого – только один.

В сетевой теории количество ребер, соединенных с вершиной, называют ее «степенью», а неравномерное распределение ребер – «неравномерным распределением степеней». В графах «тесного мира» и случайных графах распределение степеней всегда неравномерно.

Безмасштабность относится к особенностям распределения степеней вершин. В отличие от двух рассмотренных ранее характеристик («свойства тесного мира»), она не вытекает напрямую из самой «формы» сети, а проявляется только после статистической обработки отношений между вершинами и ребрами.

Безмасштабность обнаружили упомянутые ранее исследователи Барабаши и Альберт. Эта характеристика была выявлена сначала в реальных наблюдениях, а уже потом получила теоретическое обоснование.

Безмасштабность означает, что распределение остается неизменным независимо от масштаба. В безмасштабной сети, например, скорость уменьшения числа вершин с 10 ребрами по сравнению с вершинами со 100 ребрами равна скорости уменьшения числа вершин со 100 ребрами по сравнению с вершинами с 1000 ребрами. Поэтому вероятность найти вершину с еще большим количеством ребер никогда не становится равной нулю, независимо от того, сколько ребер уже имеет начальная вершина. Проще говоря, в таких сетях всегда существует небольшое количество вершин, на которых сосредоточено огромное число ребер. Это и является ключевой особенностью безмасштабных сетей. Из-за этого такие сети часто называют «неравными», поскольку распределение связей в них существенно неравномерно.

В конце 1990-х годов Барабаши и его команда провели масштабный анализ структуры интернета (точнее, совокупности страниц, написанных на HTML, известной как Всемирная паутина) и обнаружили, что эта сеть обладает безмасштабным распределением. Если рассматривать веб-страницы как вершины, а гиперссылки как ребра, то количество ссылок, ведущих на страницу, соответствует степени вершины. Было установлено, что степени вершин распределяются по принципу безмасштабности. Это означает, что небольшое количество «сильных» страниц (называемых хабами) концентрирует огромное число ссылок, в то время как подавляющее большинство страниц практически не имеет входящих ссылок. С другой стороны, это открытие указывает на то, что большинство страниц почти не имело реальных шансов на прочтение. Поскольку появление интернета воспринималось как возможность распространять информацию для каждого человека (и многие до сих пор верят в этот идеал), это открытие стало настоящим потрясением. Оно также позволило поставить серьезный теоретический вопрос, поскольку существующие на тот момент модели не могли объяснить причины такого распределения.

Барабаши и Альберт приняли этот вызов. Далее начинаются вопросы, связанные с теорией сложных систем, которые нелегко изложить кратко. Однако если говорить просто, их подход заключался в том, чтобы дополнить модель Уоттса и Строгаца двумя концепциями: «роста» и «предпочтительного выбора».

Здесь под ростом понимается добавление новых вершин в сеть, а под предпочтительным выбором – условие, согласно которому новые вершины при подключении предпочитают соединяться с уже существующими вершинами с высокой степенью (вероятность выбора вершины с высокой степенью выше). Введение этих двух концепций, если интерпретировать их философски, подразумевает, что Барабаши и его команда включили в сетевую теорию понятия времени и субъекта (направленности). МодельУоттса и Строгаца была статичной и механистичной. Она не учитывала добавление новых вершин, а перенаправление ребер было лишь гипотетической операцией, используемой для создания графа «Мир тесен». Однако Барабаши добавил в модель временную динамику, смоделировав ситуацию, где перенаправление ребер происходит постоянно и сопровождается добавлением новых вершин. В результате, в отличие от модели Уоттса, где ребра были ненаправленными, в модели Барабаши появляется направленность ребер. Это связано с тем, что новые вершины «выбирают» соединения с уже существующими вершинами, но обратный процесс невозможен: старые вершины не могут выбирать новые.

Граф «Мир тесен», по сути, представляется моделью гармоничного общества, где каждый его член окружен друзьями, а расстояние между любыми двумя участниками никогда не становится чрезмерно большим. Согласно Уоттсу и Строгацу, это и есть математическое выражение человеческого общества. Но что если периодически добавляются новички, и при этом они в большинстве своем предпочитают выбирать в друзья членов общества, у которых много связей? Барабаши и его команда, если выразиться в социологическом ключе, поставили именно этот вопрос. Действительно, люди часто выбирают друзей именно таким образом, а новые веб-страницы, скорее всего, предпочтут ссылаться на более сильные, популярные страницы. Такое допущение реалистично. Барабаши и его коллеги включили в свою модель гипотезы роста и предпочтительного выбора, запустили симуляцию и доказали, что в подавляющем большинстве случаев это приводит к появлению безмасштабности.

Безмасштабность – это характеристика, которая появляется в вероятностном распределении, известном в статистике как «распределение по степенному закону». Такое распределение описывается математической формулой, называемой «степенной закон», с уравнением вида 1/kr, где r – это постоянная величина, зависящая от распределения, а k – переменная. Когда мы говорим, что распределение степеней сети является безмасштабным, мы утверждаем, что оно обладает математической характеристикой, согласно которой вероятность появления узла с определенной степенью k, обозначаемая как p(k), равна 1/kr.

Основной особенностью степенного закона является то, что значение p(k) быстро уменьшается сначала, но никогда не становится равным нулю, даже когда k становится больше (рисунок 9). Таким образом, p(k) обратно пропорционально kr. Если мы рассматриваем распределение по степенному закону с постоянной r = 3, то при k = 2 значение p(k) равно 1/23, то есть 1/8; при k = 3 оно равно 1/33, то есть 1/27. Кажется, что оно быстро стремится к нулю, но даже при k = 100 значение p(k) равно 1/1003, или 1/1 000 000. Это означает, что событие, к которому относится данная вероятность, случается раз на миллион или у одного человека из миллиона. Тем не менее это не позволяет назвать вероятность равной нулю.

Эта особенность означает, что степенной закон хорошо объясняет распределения, в которых, несмотря на малую вероятность, существуют образцы с экстремально большими значениями. Как было упомянуто ранее, он успешно объясняет распределение числа входящих ссылок на веб-страницы. Среди более близких к нам примеров – распределение доходов и активов. Часто можно услышать, что «средний доход» вовсе не отражает доход большинства. Это связано с тем, что существует небольшое число людей с доходами, значительно превышающими средний показатель, что существенно повышает само среднее значение. Сегодня средний доход в Японии составляет около 4,2 миллиона иен в год (по данным статистического исследования зарплат за 2015 год), но существуют люди, которые зарабатывают в 100 раз больше (около 400 миллионов иен). Также есть немало людей, чьи доходы превышают этот показатель в 1000 раз (то есть составляет около 4 миллиардов иен), и, возможно, даже в 10 000 раз (то есть около 40 миллиардов иен). Степенной закон успешно описывает такие распределения, при которых крайне высокие значения встречаются редко, но всё же продолжают присутствовать. Такая характеристика распределения, где график растягивается вправо (как показано на рисунке 9), называется «длинным хвостом». Безмасштабность и длинный хвост обозначают одни и те же свойства вероятностного распределения.

Рисунок 9. Сравнение степенного закона (прямая), экспоненциального закона (длинный пунктир) и нормального распределения (короткий пунктир). Кривые на рисунке отражают характеристики распределений и не являются математически точными

Существуют и другие математические модели вероятностного распределения. Однако они не могут объяснить «длинный хвост». Например, распределение таких физических характеристик человека, как рост или вес, известно тем, что оно следует «нормальному распределению». В нормальном распределении наибольшее количество образцов сосредоточено вокруг среднего значения, и их количество резко уменьшается по мере удаления от среднего. Формула нормального распределения достаточно сложна, чтобы приводить ее здесь, но в рамках такой модели невозможно существование образцов, которые находятся на экстремальном удалении от среднего значения. Действительно, в реальной жизни мы никогда не встречаем людей, чей рост в 100 или 1000 раз превышает средний.

Существует и другая формула, похожая на степенной закон, – это экспоненциальный закон 1/rk. Распределение, следующее этой формуле (экспоненциальное распределение), на первый взгляд напоминает распределение по степенному закону, но в конечном итоге демонстрирует иные характеристики. Если предположить, что вероятность p(k) с переменной k подчиняется не степенному закону, а экспоненциальному, то есть 1/3k вместо 1/k3, то при k = 100 знаменатель вероятности становится 3100 вместо 1003 (1 миллион). Это чрезвычайно маленькое число (1 на число, равное 5 с 47 нулями), фактически равное нулю. Иными словами, распределение по степенному закону может объяснить существование случая с k = 100, тогда как экспоненциальное распределение этого сделать не может.

Как я упоминал ранее, Барабаши и его коллеги смогли воспроизвести это степенное распределение (безмасштабность), добавив в симуляцию сети два нюанса: рост и предпочтительный выбор. Обратная сторона этого открытия заключается в том, что они объяснили механизм возникновения степенного распределения, опираясь всего лишь на два этих нюанса. Именно в этом заключается самое главное.

Это связано с тем, что степенное распределение, как оказалось, характерно не только для числа входящих ссылок на веб-страницы или распределения доходов, но и для множества других статистических данных. Более того, оно проявляется не только в социальных явлениях, но и в природных. Например, известно, что такие зависимости, как размер городов и их количество, частота цитирования научных статей, масштаб войн и их количество, тиражи книг и число публикаций, масштабы финансовых кризисов и их частота, сила землетрясений и их частота, а также число вымирающих видов в массовых вымираниях и их частота, – демонстрируют общую особенность безмасштабности.

Иными словами, распределение доходов среди людей и распределение частоты землетрясений имеют практически одинаковую форму. Более того, эту форму теперь можно легко воспроизвести с помощью симуляций, основанных на моделях сетевой теории. Если это так, то теория Барабаши способна преодолеть границы между естественными и социальными науками, становясь универсальным языком для объяснения множества явлений. В течение некоторого времени после публикации исследований Барабаши такой подход вызвал настоящий ажиотаж по всему миру. Этот энтузиазм ярко отражен в книгах, таких как «Вездесущность: наука истории, или Почему мир проще, чем мы думаем», написанная научным журналистом Марком Бьюкененом в 2000 году, и популярная работа самого Барабаши «Linked: новая наука о сетях» («Linked: The New Science of Networks»), изданная в 2002 году. Например, Бьюкенен пишет:

В последние годы исследователи обнаружили математические следы этого явления в механизмах всех тех потрясений, о которых я уже упоминал, а также в распространении эпидемий, возникновении дорожных заторов, в том, как распоряжения от руководителей передаются подчиненным в офисе, и во многих других явлениях. В центре этой истории лежит открытие того, что сети самых разных сущностей – атомов, молекул, видов, людей и даже идей – обладают ярко выраженной тенденцией к организации по сходным принципам. Таким образом, математика может быть применима и к людям. Она, конечно, не способна предсказать, что сделает каждый отдельный человек, но может указать на то, какие типы закономерностей могут возникнуть из действий миллионов людей[141].

Последняя глава книги Бьюкенена озаглавлена «История имеет значение», где он развивает идею «исторической физики». Он подразумевает физику, которая анализирует механизмы исторических событий с помощью сетевой теории. Насколько такой новый материализм может быть реализуем, я здесь обсуждать не буду. Однако несомненно, что открытие Барабаши о том, что человеческое общество может быть смоделировано с помощью сетевой теории и обладает характеристикой безмасштабности, впервые за долгое время открыло возможность вновь рассматривать структуру человеческого общества как нечто, напоминающее природное явление. Это открытие стало продолжением интеллектуальной традиции, начатой в XIX веке историческим материализмом (коммунизмом) и в XX веке структурализмом.

Ранее я отметил, что безмасштабные сети – это неравные сети. Но здесь важно не воспринимать «неравенство» исключительно в антропоцентрическом смысле. То, что среди старых вершин приоритетно выбираются наиболее значимые, в переложении на общество означает, что богатые становятся еще богаче, имеющие много друзей, будут иметь еще больше, а те, кто уже оценен по достоинству, получат еще больше признания. И, конечно, бедные станут еще беднее. Да, капиталистическое ценностно-экономическое общество, в котором мы живем, устроено именно так.

Однако это происходит вовсе не потому, что богатые «эксплуатируют» бедных. С математической точки зрения различие между богатыми и бедными практически не имеет значения. Сетевая теория занимается исключительно распределением степеней во всей системе и не учитывает уникальные свойства отдельных вершин. Так же как землетрясения (скопления напряжения в земной коре) происходят с определенной вероятностью, концентрация богатства также является вероятностным явлением. Эта теория может предсказать общий характер неравномерности распределения богатства в мире, но не способна указать, кто именно станет богатым, а кто бедным. Неравенство в распределении богатства создается не отдельными богатыми людьми, а формируется естественным образом, через случайные, основанные на вероятности выборы, которые делают все участники сети. Это и есть главный урок, который дает нам открытие Барабаши.

4.

Вернемся к философии. Какую новую перспективу добавляет вышесказанное к концепции туриста, изложенной в этой книге?

Сетевая теория – это математика, а не философия. Математика использует не только понятия, но и формулы. Даже такие термины, как «перенаправление», «кратчайший путь», «рост» и «предпочтительный выбор», которые на первый взгляд можно понять в обыденном смысле, на самом деле имеют строгие определения, позволяющие производить расчеты. Это особенность математики, и ее способ мышления радикально отличается от философии – по крайней мере от той философии, стиль которой представлен в этой книге.

Поэтому для автора, подобно мне просто очарованного математикой, опасно ссылаться на ее концепции. Современная философия и без того утратила доверие в вопросах использования математики. Некоторые читатели, возможно, помнят, как около 20 лет назад французская философия была подвергнута жесткой критике как псевдонаука за произвольную интерпретацию математики и создание абсурдных высказываний[142]. Для таких читателей и этот раздел книги может показаться очередным набором нелепых идей.

Тем не менее, осознавая этот риск, я хотел бы предложить использовать описанные выше достижения сетевой теории в качестве своеобразного обоснования для концепции двуслойной структуры, изложенной в предыдущих главах. Если слово «обоснование» звучит слишком претенциозно, можно сказать иначе: я намерен переформулировать идею двуслойной структуры как гуманитарную интерпретацию изложенных математических открытий. Именно благодаря такому подходу философия туриста, предложенная в этой книге, сможет обрести реальное содержание.

В предыдущей главе я отметил, что двуслойная структура империи и национального государства является «образом». В эпоху национализма каждое национальное государство (нация) представлялось независимой единицей, а их совокупность формировала международное сообщество – таков был «образ». Сегодня национальные государства утратили свою независимость и «воображаются» как огромные тела (экономики), соединенные через национальные границы, с бесчисленными лицами (политики), пытающимися эти границы перекроить. Однако то, что это лишь образы, не делает такие рассуждения бессмысленными. Человеческое поведение в конечном счете определяется именно образами, и различия в образах приводят к различиям в реальности. Но если сама идея двуслойной структуры из Империи и национального государства остается лишь образом, то предложение этой книги – турист как почтовое множество – также сведется лишь к обновлению образа. В таком случае дискуссия о множестве вновь пропитается мистическими и романтическими нотками типа «Давайте жить как туристы!».

Я хочу избежать этого тупика. Именно поэтому я осознанно беру на себя риск, ссылаясь на математику. Моей целью является показать, что Империя – это не просто образ, но такая же реальная сущность, как национальное государство и почтовое множество. Все эти понятия могут быть предметом продуктивной дискуссии. Для этого я считаю важным подчеркнуть потенциал пересечения социальной философии и сетевой теории.

Настоящая книга, безусловно, не первый случай в истории социальной философии, когда внимание сосредоточено на форме сетей. В этом вопросе я иду по стопам предыдущих поколений.

Около 30 лет назад в словарь современной философии вошла оппозиция «дерева» и «ризомы». Эта концепция была предложена Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари в их книге «Тысяча плато», опубликованной в 1980 году (оригинальная статья «Ризома» появилась в 1976 году). Их идея заключалась в том, чтобы, опираясь на две различные формы сетей, предложить две различные социальные теории. Если выражаться языком 2010-х годов, это предполагало исследование двух альтернативных моделей сети и соответствующих им вариантов социального устройства.

Ризома – это корневище. С математической точки зрения противопоставление дерева и корневища как структур само по себе не совсем корректно. В теории сетей XXI века противопоставление чаще строится между деревом и решеткой. Ключевое различие между ними заключается в том, что в дереве невозможно вернуться в исходную точку, так как вершины не образуют замкнутых циклов. В решетке же замкнутые циклы возможны: вершины могут быть соединены таким образом, что путь может вести в начальную точку. В дереве конечные вершины (концы ветвей) не соединяются друг с другом, тогда как в решетке такое соединение возможно. И в этом отношении корневище подобно дереву. Делёз и Гваттари пишут, что «любая точка ризомы может – и должна быть – присоединена к любой другой ее точке»[143]. Исходя из этого, правильнее было бы называть такую структуру не корневищем, а решеткой.

Однако важна не столько математическая точность этих моделей, сколько тот факт, что уже 30 лет назад мыслители пытались создать новый язык для анализа общества, основываясь на моделях сетей, более сложных, чем древоподобные. Модель дерева, с его стволом и ветвями, однонаправленными разветвлениями, единой исходной точкой и множеством конечных, имеет очевидное сходство с современными социальными структурами, такими как армии, партии или крупные корпорации. Все они организованы вокруг единоличного лидера, чьи приказы спускаются по иерархической цепочке вниз. Именно поэтому постмодернисты стремились переосмыслить сети, представляя их в формах, отличных от древообразной. Так появился термин «ризома». Противопоставление дерева и ризомы проникает даже в теорию Негри и Хардта. В «Империи» они уподобляют концепцию ризомы сетевой структуре интернета («неиерархической, нецентрализованной сетевой структуре»[144]) и утверждают, что ризома является пространством действия множества. В их теории система национальных государств моделируется как дерево, тогда как Империя описывается через модель ризомы.

Постмодернисты полагали, что в обществах модерна и постмодерна разнится сама форма человеческих взаимоотношений, через которые распространяется власть, равно как и разнятся способы противодействия ей. Это предчувствие, судя по всему, было верным. Действительно, взаимоотношения между людьми в XIX и XXI веках заметно различаются, и эти различия порождают политические изменения. Например, в XIX веке не существовало соцсетей, и, соответственно, никого ни к чему через них призвать было невозможно.

Однако у Делёза и Гваттари было весьма расплывчатое представление о ризоме. Они не имели средств для анализа различий между деревом и ризомой с точки зрения чего-либо количественного, впрочем, они, кажется, и не стремились их разрабатывать. Все их рассуждения оставались исключительно образными и сводились к литературным оборотам вроде: «У нее нет ни начала, ни конца, но всегда – середина, из которой она растет и переливается через край»[145]. Учитывая такую неоднозначность, утверждение, что национальное государство – это дерево, а Империя, или множество, ризома, – это не более чем интерпретация, ограниченная рамками предложенного ими образа. Неопределенность, присущая теории Негри и Хардта, в конечном счете восходит к такой же расплывчатости у Делёза и Гваттари. Более того, как я уже отмечал в предыдущей главе, сегодня важен не переход от национального государства к Империи, а наложение этих двух форм (двуслойность). Однако концепции дерева и ризомы изначально не предполагали возможности такого наложения, что также указывает на их концептуальную расплывчатость.

Но сегодня, в 2017 году, у нас есть теория сетей с крепким математическим фундаментом, которая была немыслима для Делёза и его современников. Поэтому сейчас самое время воспользоваться ее достижениями, чтобы устранить вышеупомянутую расплывчатость и возродить идеи Делёза и Негри, придав им большую научную обоснованность и больший политический потенциал.

Так как же именно следует внедрять эти идеи? Вместо концепций дерева и ризомы у нас есть новые понятия – «тесный мир» и «безмасштабность». Если дерево и ризома обозначали разные формы сети, которые невозможно было наложить друг на друга, то тесный мир и безмасштабность описывают разные уровни характеристик одной и той же сети. Благодаря этому их можно совмещать.

Если так, разве нельзя обновить обсуждение Негри о различиях между режимами национального государства и Империи, опираясь не на модели дерева и ризомы, а на сочетание тесного мира и безмасштабности?

На данный момент мои размышления о математическом возрождении постмодернистской социальной философии остаются лишь черновиком. Однако, исходя из этих предпосылок, я хочу предложить следующее.

Человеческое общество обладает характеристиками тесного мира и безмасштабности. С одной стороны, существует тесный мир, созданный многочисленными кластерами, а с другой стороны – неравный мир, формируемый степенным распределением. Это математическая истина.

Но если это так, нельзя ли интерпретировать это как то, что мы, люди, в зависимости от контекста воспринимаем одно и то же общество либо через призму тесного мира, либо через призму безмасштабности?

Каждый из нас с математической точки зрения является вершиной в сети. В контексте безмасштабной сети «Мир тесен» отношения между вершинами могут интерпретироваться двояко: либо как связь между двумя равными вершинами, соединенными одним ребром, либо как связь, характеризующаяся большим неравенством в числе связанных ребер. Первая интерпретация акцентирует внимание на форме сети, в то время как вторая – на распределении степеней. На практике это соответствует нашему восприятию других людей. Иногда, встречая человека (Другого), мы ощущаем равенство в отношениях «один на один». В других случаях мы оказываемся подавлены огромным неравенством из-за уровня достатка или влияния. Ханна Арендт, как и многие другие мыслители XX века, полагала, что первая ситуация отражает подлинное человеческое состояние, тогда как во второй «человеческая обусловленность» утрачивается. Однако правильнее было бы считать, что обе эти интерпретации лишь две стороны одной медали. Более того, они всегда ощущаются одновременно. Эту одновременность, или двусторонность, легко понять на примере современных социальных сетей. Представьте себе малоизвестного пользователя Twitter примерно с сотней подписчиков, который отвечает на твит знаменитости с миллионом подписчиков и неожиданно получает ответ. Этот ответ – это как будто личная коммуникация «один на один», но одновременно он остается лишь одним из множества других ответов. Обе интерпретации верны, и эта кажущаяся противоречивость напрямую вытекает из структуры комплексной сети, описываемой математически.

Мы всегда одновременно переживаем два аспекта одного и того же общества – одной и той же сети: ее форму, соответствующую «тесному миру», и распределение степеней, характерное для безмасштабной сети. Если это так, нельзя ли предположить, что из этих двух видов опыта рождаются две разные системы порядка и два разных режима власти?

«Человеческая обусловленность» и то, что находится за ее пределами; политика и ее изгои; национальное государство и Империя; дисциплина и биополитика; нормальное распределение и степенное распределение; сфера коммунитаризма, где каждый человек рассматривается как личность, и сфера либертарианской статистической обработки, где человек воспринимается лишь как часть животного стада,– всё это может быть интерпретировано как два различных властных подхода, возникающих одновременно из одной и той же социальной реальности, не так ли?

Может ли такая двойная интерпретация пролить свет на природу современного общества и его структуры?

Если рассматривать каждую отдельную вершину, то перед нами открывается порядок «тесного мира». Если же взглянуть на распределение степеней всех вершин, то становится видимым порядок «безмасштабности». То, что Негри и Хардт называли национальным государством и Империей, вероятно, представляет собой названия двух уникальных систем, сформированных как результат адаптации и эволюции властных форм в соответствии с этими математическими порядками. Дисциплина и контроль в национальном государстве действуют через треугольники кластеров, направленно обращаясь к каждой отдельной вершине, то есть к каждому отдельному человеку. Напротив, биополитика Империи стремится управлять распределением степеней всех вершин напрямую, то есть статистически контролировать всех, рассматривая их как стадо.

Если это так, то двуслойная структура из национального государства и Империи оказывается структурой, поддерживаемой математической необходимостью. Пока человеческое общество остается одной сетью, в нем необходимо сосуществуют система, основанная на порядке «тесного мира», и система, основанная на порядке «безмасштабности». Мы больше не вернемся к эпохе национализма, но и полностью перейти в эпоху глобализма тоже не сможем. Возможно, носителем порядка «тесного мира» перестанет быть национальное государство в его нынешнем виде, но пока человек остается человеком, невозможно представить, чтобы мир был полностью охвачен порядком «безмасштабности».

Для того чтобы всё человечество оказалось охвачено единой сетью и увидело не только порядок «Мир тесен», но и порядок «безмасштабности», то есть статистическую истину распределения степеней связей, отличную от формы самих связей, необходимо достичь определенного уровня в развитии коммуникационных и информационных технологий. Парадигма Гегеля, которая на протяжении двух столетий удерживала животную истину за пределами политики и философии, возможно, была лишь мышлением эпохи, когда технологии еще не достигли этого уровня, и для большинства людей был видим только порядок «тесного мира».

Всё вышеизложенное – гипотеза. Причем весьма смелая. Чтобы соединить идеи гуманитарных наук, рассмотренные в этой книге, с математическими аспектами теории сетей таким образом, как предлагаю я, потребуется серьезная подготовка, а возможно, даже совершенно другая книга. Я, конечно, не думаю, что мне удастся убедить читателей одними этими набросками. Это предложение нуждается в дальнейшей работе.

Тем не менее я решаюсь предложить эту идею даже в ее черновом виде, потому что именно такой пересмотр – замена моделей дерева и ризомы на концепции «тесного мира» и «безмасштабности» – может, как мне кажется, дать более глубокое понимание механизмов возникновения и стратегии туриста, или почтового множества, избегая при этом мистических образов Негри и Хардт рассматривали Империю как порядок, имеющий форму ризомы. Однако у них не было четкого представления о самой ризоме. Поэтому они ограничились тем, что описали множество как реакцию, которая должна возникнуть внутри Империи, то есть ризомы, но не смогли предложить более детального объяснения его происхождения.

Однако переосмысление системы Империи как порядка, порожденного безмасштабностью, и ее сосуществования с порядком «тесного мира», как предлагается в этой книге, позволяет совершенно иначе объяснить происхождение множества. Кроме того, это новое множество дает возможность выработать стратегии, которые, в отличие от прежних, не сводятся к простому акту веры. Эти стратегии являются смысловым центром, обосновывающим философию туриста, к которой мы так долго шли. В них же и итог этой книги.

Новое множество – это вовсе не магическое слово, обозначающее таинственную самореферентную негативную силу, которая, несмотря на свое происхождение из ризомы, или Империи, якобы разрушает ее же порядок изнутри. Мир философии полон таких магических слов, и именно эта ситуация до глубины души утомила меня, что и побудило начать писать эту книгу. Турист, или почтовое множество, о котором я пишу в этой книге, станет носителем памяти сопротивления, сохраняющим практики «перенаправления» или «ошибочной доставки» (благодаря которым «тесный мир» действительно тесен) до того момента, когда этот мир будет полностью поглощен безмасштабностью.

Что это означает? Завершая первую часть, я хотел бы обратить внимание на логику, которая приводит к этому пониманию, а также на новые философские задачи, которые открываются за ее пределами.

5.

Уоттс и Строгац, размышляя о свойствах тесного мира, открыли «перенаправление» и «кратчайший путь», а Барабаши и Альберт, исследуя безмасштабность, выявили «рост» и «предпочтительный выбор». Эволюция сетевой теории напоминает новый вид «мифа» о происхождении общества, который несколько веков назад завораживал европейских философов вроде Гоббса, Локка и Руссо.

Это не критика их открытий, а скорее признание их философской глубины. Здесь под «мифом» подразумевается повествовательная форма описания, которая интерпретирует логическое развитие определенного озарения так, как если бы оно являлось историческим процессом. Философы часто предпочитают подобный подход. Например, знаменитая работа Ницше «Рождение трагедии» представляет собой именно такой «миф» о греческой трагедии. Развитие сетевой теории удовлетворяет требованиям мифа в этом смысле. Сначала появляется жесткий решетчатый граф, затем возникает граф «Мир тесен» и, наконец, проявляется безмасштабность. Этот процесс можно воспринимать так, как если бы он прямо отсылал к истокам общества.

Человек формирует группы, подобные треугольникам, о которых я писал выше. Наложением друг на друга множества таких групп создается община. Но для возникновения общества этого недостаточно.

Для того чтобы возникло общество, множество треугольников должно быть соединено короткими расстояниями. В противном случае человеческий мир так и не объединится в единое общество, а распадется на бесчисленные разрозненные группы-треугольники.

Так что же соединяет группы-треугольники? Это «перенаправление». Именно «кратчайший путь», создаваемый перенаправлением, выводит людей из ближайших треугольников к более удаленным, побуждая их к встрече с Другим.

На языке социальной философии этот процесс соответствует переходу от семьи к гражданскому обществу. Если треугольники символизируют семью или ее расширение в виде племенных или деревенских общин, то совокупность треугольников, соединенных перенаправлением, можно рассматривать как гражданское общество, состоящее из анонимных граждан. Уоттс и его коллеги описали именно этот переход от общины к гражданскому обществу языком математики. Перенаправление создает то, что в социологической терминологии называется «мобильностью», а на языке Деррида – «ошибочной доставкой». Решетчатый граф под воздействием перенаправления превращается в граф «Мир тесен». Иными словами, община трансформируется в гражданское общество через введение ошибочной доставки.

Однако в этом процессе кроется ловушка. Перенаправление изначально носит вероятностный характер. Иными словами, выбор новых точек соединения предоставляется случаю. Именно поэтому перенаправление способно сокращать расстояние между удаленными треугольниками, приводить людей к встречам с другими и превращать общину в общество.

Но когда сложность общества превышает определенный критический уровень и новые вершины начинают часто присоединяться к сети, само перенаправление претерпевает изменения: многие из этих соединений уже не подчиняются случайности. Барабаши и его коллеги назвали это новое перенаправление «предпочтительным выбором».

Появление предпочтительного выбора существенно изменяет свойства сети. В эпоху графа «Мир тесен» соединения не имели направленности. Две вершины были связаны лишь одним ребром, без какого-либо предпочтения одной вершины связаться с другой.

Однако в эпоху предпочтительного выбора ребро обретает направленность, а вершины – своего рода волю. Новая вершина выбирает наилучшую вершину среди уже существующих, но обратного процесса не происходит. В эпоху графа «Мир тесен» связь, образуемая ребрами, символизировала равноправные отношения обмена между друзьями (взаимность). В эпоху предпочтительного выбора ребро превращается в односторонний перенос ресурсов, где анонимные потребители концентрируют свое внимание на известных производителях, или в выражение одностороннего предпочтения, когда безызвестный новичок направляет свои усилия к именитым ветеранам. Это явление на языке социальной философии соответствует возникновению капитализма. Или, на более близком примере, оно эквивалентно трансформации дружеских отношений, вызванной появлением социальных сетей. Ранее дружба выражала личные отношения «один на один». Facebook, Twitter и Instagram превратили их в платформы предпочтительного выбора. Итогом этого процесса становится безмасштабность и распределение степеней в виде степенного закона. Таким образом, человеческое общество оказывается под всё большим воздействием колоссального неравенства.

Обычный решетчатый граф трансформируется в граф «тесного мира» через вероятностное перенаправление ребер. Община превращается в гражданское общество. Однако случайность или ошибочная доставка, которые сделали общество возможным, быстро трансформируются в предпочтительный выбор (капитал), что приводит к подавляющему неравенству в мире.

Повторюсь, это – миф. Это повествование, созданное через полунамеренное преобразование логического развития сетевой теории в историческое развитие. Точно так же, как «Рождение трагедии» Ницше не основывалось на доказанных фактах, я также не утверждаю, что описанное выше развитие происходило на самом деле.

Однако если перестроить синхронную логику в виде диахронической истории, становится значительно легче выразить, чего именно не хватает в структуре окружающего мира. Логика, представленная в форме повествования, становится гораздо более доступной для понимания и использования. Именно поэтому философы, осознавая недоказуемость своих утверждений, всё же создают «мифы»: они прекрасно понимают эту особенность человеческой природы (за исключением, возможно, математиков и логиков?). Ни Гоббс, ни Локк, ни Руссо не верили в свои мифы о «естественном состоянии» как в нечто доказанное.

Так чему же может научить нас этот «миф»? Как я неоднократно повторял, мы живем в эпоху двуслойной структуры. Политика и экономика, человек и животное, гражданин и потребитель, дисциплина и биополитика, национальное государство и Империя, национализм и глобализм, коммунитаризм и либертарианство – все они утверждают различные принципы и формируют разные порядки, в которых мы существуем одновременно. Поэтому от нас требуют быть людьми, но потреблять как животные, и, будучи животными, говорить о политике как люди. Мы не живем исключительно в эпоху национализма или в эпоху глобализма. Мы существуем одновременно в обеих этих эпохах.

Где найти место критике и сопротивлению в этом двуслойном мире? Где можно выразить неприязнь по отношению к «этому миру», который разворачивается перед нами, так, как это когда-то сделал Вольтер в «Кандиде»? То, что в этой книге искалось под именем туризма или туриста, в конечном итоге и является поиском этого самого места.

Шмитт, Кожев и Арендт считали, что именно национальное государство – мир человека – может служить основой сопротивления возвышению Империи – мира животного. Проще говоря, они полагали, что противостоять глобализму можно лишь через национализм. В то же время Негри и Хардт утверждали, что сопротивление, напротив, должно исходить изнутри Империи – мира животного. То есть, по их мнению, изнутри глобализма должно возникнуть множество. Эти две позиции, выходящие за пределы имен таких мыслителей, как Шмитт и Негри, стали в 2010-х годах основными моделями выбора, доступными для «критических теоретиков». Чтобы противостоять насилию глобализма, остается лишь два пути: либо искать основание для сопротивления в национализме как внешней позиции (и стать националистом), либо возлагать надежды на множество, которое должно появиться внутри системы (и погрузиться в движение, почти неотличимое от веры).

Однако упомянутый ранее «миф», кажется, дает зацепку для третьего пути. Он предлагает возможность сопротивления, которое не сводится ни к циничному национализму, ни к слепой вере в множество, открывая перспективу иного выбора.

Давайте еще раз обратимся к упомянутому «мифу». В отличие от Шмитта и Негри, мы не считаем, что национальное государство продолжит существовать в прежнем виде самостоятельно, но также не предполагаем, что оно исчезнет, уступив место другой системе. Оно будет сосуществовать с имперским устройством, оставаясь частью мирового порядка.

Согласно гипотезе этой книги, национальное государство является системой, порожденной порядком «тесного мира», а Империя – системой, порожденной безмасштабным порядком. Поэтому, в отличие от дерева и ризомы, эти два порядка могут сосуществовать без противоречий. При этом упомянутый «миф» показывает, что имперская система вовсе не противопоставляется национальному государству. Напротив, она возникает из того же самого момента, который породил национальное государство, – а именно из перенаправления, из ошибочной доставки, которая сделала возможным порядок «тесного мира». Однако это перенаправление меняется, теряя случайность и становясь организованным. Таким образом, и национальное государство, и Империя имеют общее происхождение – ту же самую ошибочную доставку. Без нее невозможны ни встречи с Другим, ни в то же время неравенство.

Если это так, то, возможно, мы можем искать новое место для сопротивления глобализму не вне Империи и не внутри нее, а скорее между Империей и ее внешним миром – в пространстве ошибочной доставки, которое одновременно порождает и порядок «тесного мира», и безмасштабный порядок. Разве нельзя рассматривать основу сопротивления как возвращение ошибочной доставки из-под контроля безмасштабного порядка? Это мое последнее предложение. Оно представляет собой концепцию, недоступную ни Делёзу, ни Негри, но которая становится возможной благодаря гипотезе этой книги, заменяющей концепции дерева и ризомы на модели «тесного мира» и безмасштабности.

Новое сопротивление XXI века рождается в зазоре между Империей и национальным государством. Оно не критикует Империю извне и не стремится деконструировать ее изнутри, а скорее пытается переиграть ошибочную доставку. Это означает встречу с теми, с кем не должно было быть встречи, посещение мест, куда не следовало отправляться, размышление о том, о чем не нужно было думать. Сопротивление вводит случайность обратно в имперский порядок, перенаправляет закостенелые ребра и возвращает предпочтительный выбор в ошибочную доставку. С помощью таких практик оно напоминает людям, что концентрация богатства и власти в отдельных вершинах не имеет никакого математического обоснования, что ее всегда можно разобрать, перевернуть и запустить заново. Это реальность, которая вовсе не является лучшим из возможных миров. Мне кажется, что подобная стратегия «перенаправления ошибочной доставки» должна стать необходимым условием для любой реалистичной и устойчивой формы сопротивления в эпоху двуслойной структуры национального государства и Империи. В порядке XXI века мобилизация в форме ризомы, лишенной ошибочной доставки, в конечном итоге становится лишь отражением имперской биополитики.

Мы должны начинать любое сопротивление с повторного проигрывания ошибочной доставки. Я назову это принципом туриста. Именно с этого начинается новая солидарность XXI века.

Глава 5, как и большая часть всей книги, сосредоточена на абстрактных рассуждениях. Поскольку эта книга является философским трудом, это в определенной степени закономерно. Однако подобный подход может оставить некоторых читателей в недоумении: что именно подразумевается под новой солидарностью?

В начале главы я отметил, что если негативно-теологическое множество отправляется на демонстрации, то турист отправляется на прогулку; если первые солидарны без коммуникации, то второй коммуницирует без солидарности. Но означает ли это, что мы можем просто не ходить на демонстрации, а отправляться в поездки и говорить с кем попало, и этого будет достаточно для практики сопротивления Империи? Разумеется, это не так. Турист, о котором говорится в этой книге, – гораздо более сложное существо.

Какое руководство к действию может предложить принцип туриста? К сожалению, у этой книги нет возможности дать прямой ответ на этот вопрос. Более того, возникает сомнение, является ли это вопросом, на который вообще нужно отвечать. Со своей стороны, я пытаюсь дать ответ в практической форме через деятельность, такую как издание трижды в год выходящего критического журнала «Гэнрон», который можно рассматривать как своего рода предтечу этой книги, или ежегодные поездки в Чернобыль, о которых упоминалось в главе 2.

Я не участвую в демонстрациях. Вместо этого я организую туризм – включая интеллектуальный туризм в виде издательского дела. Является ли это успешной стратегией повторного перенаправления, как описано ранее? Это должно оцениваться скорее с точки зрения конкретных ситуаций, а не в теории. Сложно привести примеры туризма, понятого как ошибочная доставка, так же как невозможно свести политику к действиям вроде голосования, проведения пресс-конференций или участия в демонстрациях. Всё зависит от контекста.

Тем не менее в завершение (на это раз я правда заканчиваю) я хотел бы кратко представить идеи американского философа Ричарда Рорти, который рассматривает возможность солидарности в рамках мировоззрения, весьма схожего с моим. Возможно, его подход предоставит ориентир для некоторых читателей.

Позиция Рорти, одного из ведущих американских философов в 1980–2000 годы, известна как «прагматизм». Если выразить ее в нескольких словах, то она заключается в том, что такие философские понятия, как «истина» или «справедливость», на самом деле не указывают на какую-то глубокую сущность. Скорее, они являются лишь практическими (прагматичными) условными знаками, удобными для использования в повседневной жизни.

В своей работе 1989 года «Случайность, ирония и солидарность» Рорти выдвигает политическую позицию, которую он называет «либеральным иронизмом». Основой этой позиции является разделение между публичным поведением и частными убеждениями.

По мнению Рорти, современность призывает «отбросить требование теории, которая объединяет публичное и приватное»[146]. Это связано с тем, что в современных ему западных развитых обществах человек может свободно придерживаться определенной философии или религии в частной жизни, но никогда не вправе навязывать свои убеждения другим. Философия и религия по своей сути направлены на утверждение универсальных ценностей, поэтому такая ситуация кажется противоречивой. Религия, которую можно исповедовать только частным образом, как личное хобби, уже не является настоящей религией. Тем не менее современное общество допускает лишь такую форму религиозности, и Рорти считает это приемлемым. Поэтому он предлагает позицию, которая сознательно принимает это противоречие. Человека, разделяющего такую позицию, он называет либеральным иронистом. «Иронистом» – потому, что предполагает способность жить в условиях этого противоречия.

Эта позиция также тесно связана с другим ключевым понятием из названия книги – «случайностью». Принятие разделения между публичным и приватным означает, что человек признает: его личные ценности являются продуктом случайных условий. Иными словами, это способность осознать, что я придерживаюсь своих убеждений только потому, что случайно оказался японцем, мужчиной или родился в XX веке, и что в других условиях я мог бы верить во что-то совершенно другое. Рорти пишет:

…либеральные общества нашего века порождают на свет всё больше людей, способных распознать случайность словаря, с помощью которого они выражают свои самые высокие надежды – случайность своего собственного нравственного сознания, – и вместе с тем оставаться верными своей совести[147].

Идеи Рорти удивительно хорошо согласуются с концепцией двуслойной структуры, описанной в этой книге. Рорти утверждает, что современный человек должен принять разделение между публичным поведением и личными убеждениями. С другой стороны, я в своих рассуждениях показал, что современный человек разрывается между системой национального государства и системой Империи. Как было отмечено в главе 4, либерализм уже в 1970-х годах распался на коммунитаризм и либертарианство, что отражает двойную структуру мира. Коммунитаризм – это политическая идеология, утверждающая, что все убеждения в конечном счете определяются случайностью принадлежности субъекта к определенному сообществу (национальному государству). Либертарианство, напротив, настаивает, что основа общества (метаутопия) должна быть разработана независимо от любых убеждений. Если использовать терминологию данной книги, первая концепция соответствует обоснованию частных убеждений, а вторая – обоснованию публичного поведения. Мы живем в эпоху, когда обе эти идеологии сосуществуют. Предложение Рорти можно рассматривать как попытку «перекроить» этот разрыв через «иронию» и таким парадоксальным образом возродить либерализм.

Итак, что особенно важно, так это то, что Рорти, как заявлено в названии его работы, размышлял не только о «случайности» и «иронии», но и о «солидарности». Рорти не допускает превращения частных убеждений в публичные. Иными словами, он отрицает существование универсальных ценностей. Но тогда каким образом мы можем устанавливать отношения с другими без опоры на универсальные ценности? Именно этот вопрос ставил Рорти – и это тот же вопрос, который мы задавали на протяжении всей книги в различных формах.

Каков же ответ Рорти? Он обращается к понятиям «чувство»[148] и «воображение». Рорти пишет:

Я настаивал в этой книге на том, что нам следует попробовать не хотеть чего-то, что находится вне истории и за пределами институтов. <…> я обрисовал либерального ироника как человека, для которого смысл солидарности стал предметом имажинативного отождествления с деталями жизни других, а не признанием чего-то, что изначально свойственно всем[149].

Другими словами, по мнению Рорти, солидарность распространяется посредством эмпатии.

Рорти не верит в универсальные идеи, поэтому язык и логика не могут быть использованы как основа для солидарности. Прагматик, каким он является, может опираться только на конкретный опыт. В свете этого подобный вывод кажется неизбежным.

Многих такой вывод разочаровал. Солидарность, основанная на эмпатии, была подвергнута жесткой критике: разве это не приведет в конечном итоге к исключению радикально иных Других? Разве такая солидарность может считаться подлинной? Действительно, позднее, в работе 1998 года «Обретая нашу страну» («Achieving Our Country»), Рорти в целом позитивно отзывается о роли «гордости» по отношению к нации и традициям. С учетом этого знания ретроспективное прочтение «Случайности, иронии и солидарности» позволяет увидеть в его размышлениях о солидарности зачатки возвращения к национализму.

Однако я склонен думать, что то, что Рорти пытался показать, на самом деле ближе к тому, что в этой книге обозначается понятием «ошибочная доставка». По крайней мере «Случайность, иронию и солидарность» можно пересмотреть в этом ключе. Ведь, как видно из приведенной цитаты, основой солидарности, которую он предлагал, не была большая эмпатия, рождаемая принадлежностью к крупным группам, таким как нация, религия или культура. Напротив, она основывалась на сугубо личной, конкретной и случайной эмпатии к «деталям». Чувство [sense] «мы» возникает не заранее, а постфактум, ретроспективно, через эмпатию к этим конкретным деталям. На последних страницах «Случайности, иронии и солидарности» Рорти пишет, что солидарность создается не вопросом «Веришь и хочешь ли того, во что верим и чего хотим мы?», то есть не подтверждением общих убеждений или желаний. Вместо этого она начинается с простого обращения: «Ты страдаешь?»[150]

Случайно перед нами оказывается человек, которому больно. Мы неизбежно обращаемся к нему, выражаем сочувствие. Рорти пытается сказать, что именно это и является основой солидарности, основой чувства [sense] «мы» и в конечном итоге основой общества. Разве это не тот самый эффект ошибочной доставки, который создает граф «Мир тесен» через перенаправление?

Рорти почти не упоминает Руссо. Однако, как я уже писал в «Общей воле 2.0»[151], в данном контексте я всегда вспоминаю именно Руссо. Как отмечалось в начале главы 3, Руссо не любил людей. Он считал, что человек не может любить других. Более того, он полагал, что люди изначально не желают создавать общество.

Тем не менее в реальности люди его создают. Почему? Ответ Руссо в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» заключается в понятии сострадания. Сострадание, по его словам, – это то, что «ставит нас на место того, кто страдает», и то, что «умеряя в каждом индивидууме действие себялюбия, способствует взаимному сохранению всего рода»[152]. Руссо утверждает, что без сострадания человечество давно бы исчезло. Именно сострадание создает общество, а затем общество порождает неравенство. Это чрезвычайно похоже на ошибочную доставку и на «перенаправление».

Руссо и Рорти, судя по всему, были теоретиками ошибочной доставки. Именно ошибочная доставка – это то, что не заметил Гегель, и то, что мы должны восстановить сегодня. Философия туриста – это философия ошибочной доставки. Это философия солидарности и сострадания. Без ошибочной доставки мы, в конце концов, не смогли бы создать даже само общество.