Даже у камней есть любовь – любовь тянуться к земле.

Закрывая за собой красную входную дверь небольшого домика, старушка бормочет себе под нос: «В моей молодости океан был лесом, полным деревьев». У нее длинные седые волосы, сама она маленькая и сутулая и в последнее время что-то частенько бормочет себе под нос. Ее называют Калех, хотя на протяжении веков у нее было множество других имен. Бейра, Буи, Гаравог, Кэли Берри, Ведьма с Беара. А в ее молодости океан действительно был лесом, полным деревьев.

Только что наступил май. Солнце еще не взошло, а она уже чувствует себя неплохо: благодаря полнолунию ей достаточно света, чтобы видеть. Хотя ее зрение уже не так остро. Несмотря на это, глаза все такие же ярко-голубые, как и всегда. Голубые, как лазурит, как озеро Коннемара в ясный зимний день. Кое-что в этом мире не меняется, даже в старости. Хотя многое все равно претерпевает изменения. Да, как раз достаточно светло, чтобы она могла спуститься к озеру до восхода солнца, и собака, живущая у старого пастуха на северном побережье, залает, как обычно. А если лай будет слышно до того, как она доберется до озера, все будет кончено. И сегодня утром она немного опаздывает. Суставы уже не те, что раньше, а вчера вечером до отхода ко сну она забыла засыпать старую плиту торфом. Поэтому огонь погас, и одевалась она медленнее обычного, ибо, не переставая, дрожала от еще холодного весеннего воздуха.

Старость не радость, но не то чтобы это было для нее в новинку. Она и раньше достаточно часто старела. Каждые сто лет, если точнее, каждую продолжительную эпоху своего существования. Она считает свой возраст не по вращению Солнца, а по геологическим преобразованиям на этой постоянно меняющейся планете. И каждые сто лет, как раз в тот момент, когда она почувствует себя настолько безнадежной и немощной, что не может жить, наступает время, чтобы преобразиться, обновиться, снова стать молодой. Время спуститься и искупаться в озере. Оно наступает утром в Белтейн, до восхода солнца и до первого лая собаки. Иначе она умрет.

Старость не радость, а смерть? Она прожила так долго, что и представить себе не может, что это. Не имеет понятия, что смерть может повлечь для такого существа, как она. Честно говоря, она не до конца уверена, что вообще может умереть, хотя все чаще задается этим вопросом. А вдруг настанет облегчение. Сейчас все непросто. Такие дни и раньше бывали, но сейчас они почему-то ощущаются иначе. И сейчас они почему-то кажутся последними – раньше было не так. Она помнит Всемирный потоп так, словно это было вчера. И нет, потоп не был для нее чем-то из ряда вон. В те времена она была великаном, и воды океана были ей лишь по пояс, а не до колен, как обычно. Но сейчас она не только состарилась, но и уменьшилась. Она не уверена, что ей хватит выносливости переждать еще один Всемирный потоп. Ее сила иссякла, как и вера в людей, угасавшая на протяжении веков, – мало кто вспомнит ее имя. И еще меньше людей смогут правильно произнести его. Поэтому она задается вопросом: не пора ли ей прекратить свое продолжительное бдение? В любом случае что можно сделать сейчас, чтобы сдержать наплыв мужчин? По правде говоря, в такие дни она чувствует себя бессильной. Не в силах усмирить их все растущую жестокость, настоять на том, чтобы они сдерживались и сохраняли равновесие. Когда-то ей это удавалось.

Она осторожно спускается по каменистой тропинке в долину: если сейчас упадет и сломает ногу, ей конец. Она любит эту долину: это целый сад огромных камней, которые раскрывались и расцветали не один солнечный год, а на протяжении долгих геологических эпох Земли. Это камни, вырванные с корнем и вновь укоренившиеся во времени благодаря движению огромных ледников. И она является садовником этой Земли, садовником в этом саду камней. Она ухаживает за ними и может рассказать о них все. Она знает каждый из этих камней: это ее народ, ее дети, ее племя. У каждого из них свой, уникальный характер, и свою сущность камня они выражают по-особому. Она видела все эти продолжительные метаморфозы с камнями, как они рождались под давлением, вырывались из огня. Да, она оставалась недвижимой, хоть земля вокруг нее и двигалась долгие сотни лет. Видела, как вращались плиты, дрейфовали континенты, извергались вулканы и падали метеориты. Видела оледенение и опустынивание, как увядают и гибнут леса, как из их древних костей образуется торф. Бродила по ледниковым тропам, сидела на самых высоких вершинах и наблюдала, как одна за другой, вспыхнув напоследок, угасают миллионы звезд.

Но она боится, что голоса камней в эти дни затихнут, растворившись во все более продолжительном сне. Ибо кому поддерживать их бодрствование? Сидеть рядом с ними, разговаривать, отдыхать в их покрытых лишайником объятиях, как это делают влюбленные? Кто еще будет слушать их протяжные, медленные песни, понимать их язык? Точно не эти люди. Они даже не знают, что камни живы. И спят камни теперь неспокойно, их сны хрупкие и рваные. Сейчас она только так и может разбудить их, и то в одиночку ей уже не очень по силам. Да, сейчас в ее сердце поселилось бессилие. У нее нет сил укрепить фундамент этой земли и защитить ее от все учащающихся вторжений.

Она вздыхает. Эта земля, эта прекрасная, поющая земля. Тщательно нарисованная карта, скульптурное воплощение ее собственного сильного тела. Она не помнит свою мать, но при этом была матерью гор, мечтавшей, чтобы первые огненные эпохи на Земле не уничтожили их. Сейчас она ощущает их растущий гнев, мрачное отчаяние, настолько же мрачное, как ежедневно надвигающиеся на горы грозовые тучи. Она чувствует, как они шевелятся у основания, как отчаянно они хотят вырваться наружу. Сейчас у нее почти нет сил, чтобы как-либо их остановить.

Она заворачивает за угол, а там проходящее сквозь деревья мерцание, и зеркальная поверхность воды отражает угасающий свет звезд. И даже сами звезды уже не такие яркие, как раньше. Хотя здесь, на этих диких и малонаселенных холмах Коннемары, они настолько ослепительные, какими больше никогда не будут. На мгновение она останавливается, чтобы перевести дух, кивает Большой Медведице и незаметно подмигивает Плеядам. Милые сестренки. Она помнит ночное небо без них, ведь ходила по этой Земле задолго до их рождения.

Людям может показаться, что это озеро не особо и роскошно выглядит. Кроме того, в этом диком западном водном мире их хоть отбавляй. Но именно это – длинное, глубокое и яркое, а его воды были такими прозрачными, что в стародавние времена в них водилось множество змей с гладкой кожей. Тогда Калех была силой, с которой приходилось считаться; танцевала на горных вершинах и перепрыгивала через континенты. Тогда рядом с ней бежала стая диких волков, а от ее стада прекрасных оленей текло жирное молоко.

Но сейчас она постарела и сильно похудела. В ее переднике скопились мох и лишайники. В последний раз к этому озеру она спускалась сто лет назад, еще молодая, красивая и сильная. И теперь это время снова пришло. Время погрузиться в спокойные, безмятежные воды, преобразиться и снова облачиться в мантию жизни.

Однако сейчас она устала. Ее утомляет мысль о том, что придется все начинать сначала, эта ответственность, да и опять столько лет без отдыха. Она уже постарела, вымоталась, память ее ухудшилась. Споткнувшись на тропинке, она на мгновение улыбнулась: у нее и раньше бывали моменты чудесного забвения в таком возрасте. Самым ярким из них был момент, когда она сняла крышку с колодца, из которого поила свой скот, когда пасла его на зеленых холмах Беары. Именно тогда она вернулась на землю, где когда-то жила, чтобы поухаживать за ее камнями. Это место было лишь одним из многих, где она провела свою жизнь. Часть своих веков она прожила на востоке, часть – на севере, часть – за морем в Шотландии и совсем немного – на острове Мананнан. Во всех этих местах она оставила свои гигантские следы. Они навсегда увековечены в скалах, чтобы те, у кого есть глаза, могли их увидеть; ее собственный силуэт был вырезан на холмах и утесах с острыми выступами.

Вернемся к колодцу. Это был огромный старый колодец прямо на склоне холма, с которого открывался вид на остров Дурси. А еще он назывался островом Буи: так ее называли тогда в том месте. Вода в этом колодце текла свободно, и он был прикрыт большим каменным щитом. Приходя туда по утрам, она поднимала его и давала коровам напиться воды. И она прекрасно понимала, что он переполнится, если она забудет закрыть его этим огромным щитом до захода солнца, и тогда вода затопит весь мир, и грянет потоп. Однажды она присутствовала при нем, будучи старой и слабой, как сейчас. Тогда уже подходило время обновлять себя, а она присела рядом с колодцем и тут же почувствовала усталость, начав клевать носом. Однако что-то резко разбудило ее. Вода с ревом хлынула из колодца, и солнце только-только садилось. Она вскочила и опустила огромный каменный щит на колодец, чем спасла весь мир от второго потопа. Тем не менее в замечательном графстве Корк тогда появилось новое озеро. До переполнения колодца его не было.

Вспомнив это, она усмехается, и по долине проносится внезапный порыв ветра, обвивающий ее колени: он будто хочет рассмеяться вместе с ней. Она оглядывается, смотрит на горы и вздыхает. Да, она была матерью этих гор, она создала и не только их. Несла в своем фартуке огромные камни, позволяла им падать и приземляться там, где они хотели. Но сейчас в горах неспокойно, и о старом боге давно ничего не слышно. Местные думают, что он мертв, ведь в редких историях, которые о нем рассказывают, говорится, что его убил святой Патрик. Дескать, он сбросил его в его же темное горное озеро вместе с прекрасным белым быком. Говорят, что этот темный старый пройдоха ушел навсегда. Конечно же, все это вздор: этот маленький глупый человечек и мухи не обидел бы. Патрик был безнадежным занудой и бедокуром. Она не могла понять, почему его возвели на пьедестал.

Да, она была знакома с Патриком в свое время. Со всеми была знакома. Все они рано или поздно искали ее, бросали ей вызов, все до единого. Она слышала все истории о том, как они убили старую Калех. Говорят, что святой Катарин гнался за ней по скалам на Беаре после того, как она утащила у него Библию, пока он дремал на солнышке. Там даже есть резной камень, установленный властями. И на нем написано, что он убил ее за дерзость. И сразу за этой надписью расположена выветрившаяся скала: поговаривают, что именно в нее он и превратил Калех. Он стал бы выдающимся человеком, если бы у него был малейший шанс на это! Еще говорят, что в Дингле ее убил святой Брендан, а тут, в Коннахте, – святой Патрик. Про себя она ухмыляется: слухи о ее смерти с годами стали сильно преувеличены. Ну и где же сейчас все эти забавные маленькие человечки? Где они были все это время, пока она ухаживала за горами и скалами по всей гэльской земле? За последнее тысячелетие (а то и больше), по ее словам, она не встретила ни одного святого. А были времена, когда их было пруд пруди. Теперь они вымирают, как и все остальное вокруг.

Старуха качает головой: эти христиане в черных одеяниях так стараются стереть память о ней. Прямо как тот посланный ими забавный человечек, старый священник: она заставила его пересчитывать бычьи кости у себя на чердаке. Он посчитал себя умным, притворившись, что не знает, кто она такая. Оглядел ее с ног до головы своими суровыми черными глазами, после чего решил, что она слишком стара, чтобы представлять опасность. А затем спросил, сколько же ей лет на самом деле. Она ответила, мол, можешь добавлять к количеству моих лет по одному году за каждую кость, что найдешь на чердаке. Он считал их день и ночь, и они все не заканчивались. В итоге он бросил это дело и ушел. Его руки дрожали, когда он открывал дверь.

Теперь же единственные кости, о которых она заботится, – ее собственные. Они хрупки, как и все остальное в ней: четкие контуры ее лица, кожа, туго обтягивающая острые, как горный хребет, скулы, костлявые коленки, чрезмерно худые руки.

Эти руки держали королей.

Королей больше нет.

Да, у старой Калех были свои печали, и теперь они постепенно возвращаются к ней. Отлив воспоминаний сменяется приливом. Грусть захлестывает ее: это происходит всегда при приближении перерождения. Прямо как в те долгие холодные столетия, которые она провела у подножий скал, глядя на пустынное море и ожидая возвращения своего вероломного старика, так называемого мужа, Мананнана Мак Лира. Тот еще муженек, сбежал в итоге с какой-то светловолосой феей. Она ждала его, а он так и не вернулся. Какое-то время она думала, что не переживет этого разрыва. Их было и так немало на протяжении долгих, неумолимых тысячелетий. Даже слишком много, и они только накапливались. У нее было много королей, она была матерью племен. Но было в Мананнане что-то такое, что проникало прямо в сердце. Она была молода и прекрасна, когда впервые встретила его. Но он разлюбил ее, увидев, что она стареет.

Она останавливается на секунду, чтобы смахнуть слезу с лица, давно окаменевшего от прожитых лет. Черный дрозд садится ей на голову. Уже почти, совсем чуть-чуть осталось. Лишь пересечь еще одну небольшую рощицу. Больше нет обширных старых дубрав: огромные деревья с крепкой сердцевиной давным-давно срубили для постройки английских кораблей. Все, что осталось, – эта рощица, поросшая кустарниками. Но она довольно красива по-своему. Там есть береза, стройная серебристая повелительница лесов; любимый феями боярышник и плакучая ива. Еще стоят и держатся несколько ясеней. Рощица небольшая и прелестная, но ее сердце тоскует по бескрайним дубравам. Как и многое другое, они уничтожены. Из жадности или забавы ради.

Листья могучих ясеней только начинают распускаться: к очередному перерождению готовится и сама она. Все идет по кругу, снова и снова. Ничто на самом деле не умирает, и она это знает лучше, чем кто-либо другой. Она уже потеряла многое и многих из тех, кого она любила. Людей, их так называемых богов, животных, растения и деревья. Она видела, как рушатся горы, как возводятся бетонные плотины, останавливающие течение жизненной силы Земли по ее древним венам. Ее старые колени подогнулись от толчков, проносящихся по Земле от добычи газа и нефти. Она наблюдала и плакала, как цемент распространяется по живой земле, подобно раковой опухоли. Эти воспоминания не приносят ей ничего хорошего. Тем не менее отлив сменяется приливом. И даже ей не под силу сдержать его. В конце концов, нужно быть сильным перед лицом воспоминаний, и если этого не сделать, то можно лишиться рассудка. Может, она и садовник в саду камней, но она сама не камень. Она Калех, старейшая из старых, слишком много уже повидала. Иногда она думает, что сойти с ума не так уж плохо.

Она стискивает стертые зубы и качает уставшей головой. Наконец она замечает самую дальнюю опушку все еще темного леса. Еще несколько минут, и она будет дома, в безопасности. После леса останется пересечь пологий спуск, усеянный травой, и тогда она придет к нужной точке – длинному плоскому камню, аккуратно расположенному в воде, будто созданному, чтобы старуха смогла войти в озеро. Вода будет холодной, но чистой – она опустится в нее и произнесет нужные слова. И луч солнца в Белтейн поднимется над холмами как благословение, и она выйдет из воды переродившейся.

За свое долгое существование она делала это больше раз, чем может вспомнить. Далеко не всегда это шло по плану. Однажды пастух забыл запереть собаку на ночь и начал спускаться с холма, как ангел смерти, как раз в тот момент, когда она уже ступила одной ногой в озеро. В другой раз подвел утренний будильник, и она стремглав бросилась по тропинке в ночной рубашке. Когда она добралась до водоема, ноги у нее были ободранными и в крови. Нет, не всегда все шло по плану, но это обманчивое утро приготовило для нее нечто большее. Она чувствует запах еще до того, как видит его причину. Чувствует запах крови, как это часто было раньше. Затем она видит, откуда он исходит: на самой дальней опушке леса промелькнул огненно-рыжий мех.

Она закрывает глаза и чувствует, как начинают шевелиться ее губы – древний инстинкт, хоть и бесполезный. Ибо кому могут молиться боги, когда их покинула собственная храбрость? Кто будет рядом, чтобы услышать их в старости, когда им будет страшно? Кроме того, сейчас у нее нет времени, оно у нее стремительно заканчивается. Она снова открывает глаза и выпрямляет согнутую спину, насколько это возможно. Медленно пробирается через сломанные ветки и замшелые камни. У подножия старой, почти голой ивы она находит ли́са, уютно устроившегося между двумя узловатыми корнями, словно в объятиях старухи. Лис был мертв, а его хрупкую, покрытую шерстью лапу крепко сжал капкан.

У старухи перехватывает дыхание, и из старых каменных глаз по мягкой бурой шерсти полились слезы, будто лава из вулкана. Она прошептала: «Ох, лис. Прекрасный, храбрый лис». Но тот ее не слышал, ибо он больше никогда ничего не услышит. Ни гнусавый писк молодой куропатки оттого, что ночной ветер треплет ее перья; ни резкий визг хищной лисицы, зовущей из глубины леса. Это был старый лис, но красивый. В свое время он бы взял лисицу-другую, съел бы свою долю куропаток. Но сейчас его тонкую мордочку искажает боль, золотистые глаза плотно закрыты. У его задних лап, будто густая темная смола, образовалась лужа крови. Калех видела смерть многих созданий, от мала до велика, и всех их по-своему оплакивала. Она хоронила мертвых собак, создавала украшения на земле из костей мертвых овец. Но здесь и сейчас мертв лис, и кто может знать, что сможет в конечном итоге нас сломить, после стольких лет силы и непоколебимости? Она садится на траву у дерева, гладит мертвое тело лиса, ее дрожащая рука опускается на его искалеченную лапу. Слишком много крови, и от ее запаха у нее сводит желудок.

У нее нет времени задерживаться здесь, ей нужно идти дальше, к озеру. Но теперь ей кажется, будто сама суть времени утратила всякое значение; сердце ее отказывается подчиняться голосу разума, двигаться дальше. Ей невыносима мысль, что тело лиса придется оставить здесь, в холодном лесу, в одиночестве. И ей невыносимо видеть, как еще одно существо погибает так. На дорогах был убит барсук, на полях извергающие дым сельхозмашины скосили зайца. Она стара, она очень устала, и у нее болит сердце. Она не может жить в таком мире. Не может, и точка. Достаточно.

Теперь можно и отступить, думает она. Пора уже. Старухам тут не место. Они слишком много повидали, слишком сильно переживали и любили, но даже несмотря на тяжесть прожитых лет они все еще чувствуют, что могут любить так же сильно, как и раньше. Как это вообще возможно? Тут не место и для диких животных. Нет места лисам, прекрасным благородным оленям, все еще обитающим в горах. Ее смеющиеся волки давно ушли вместе с могущественными медведями. За ними же пошли и свирепые орлы, и стада диких свиней, бегавших с ней рядом по заснеженным холмам.

Ее голова опускается на ноющие плечи, и она поднимает руки, чтобы прикрыть мокрое лицо. Еще одну сотню лет такого она не выдержит. При ее последнем перерождении только закончилась Первая мировая война и появилась надежда. Кто бы мог подумать, что они на этом не остановятся? Кто бы мог подумать, что всего за сто лет они учинят столько резни? Что они смогут натворить за следующее столетие такими неумолимыми темпами?

Нет, она отступит. Она больше ничего не может здесь поделать. Ей не под силу сдержать безжалостный поток мужчин, она бессильна перед ними. Она не может защитить от них диких животных и укрепить скалу. С таким количеством ненависти удержать равновесие в этом мире она не в состоянии.

Калех опускается на землю и нежно кладет голову на стройную спину лиса. Она отступит и отправится дальше с лисом. Последует за его огненным духом в туман. А пока какое-то время полежит здесь, рядом с его телом: подождет, пока не залает старая собака на берегу озера. И тогда все будет кончено. Когда-то она была молодой и красивой, теперь же старая и усталая. Она и раньше старела и была уставшей, но умирать она так и не научилась. А для чего нужна старость, если не для того, чтобы научиться умирать? Она знает все, кроме этого. И планирует узнать об этом все.

Из ее уст вырывается слабый вздох, и такой же в ответ раздается от лежащего под ней лиса. Самый слабый вздох и едва заметное движение его груди. Калех вздрогнула и подняла голову. Неужели этот старый лис еще жив? Даже если и так, шансов у него нет: на траве у его лап слишком много крови. Повреждения слишком сильны, силы лиса иссякли. Что ж, тогда она посидит рядом с ним и позволит ему научить ее, каково это – умирать. И умрет вместе с ним, составит ему компанию в этом путешествии. Не будет никакого озера этим прекрасным майским утром. Вообще никогда больше не будет озера. Никакой очередной трансформации, никакого обновления…

«Обновление», – шепчет она себе под нос. Обновление. Она возвращается в сидячее положение. Ее лицо омрачено раздумьями. Если она возьмет с собой лиса в озеро, передастся ли ему способность к обновлению? Может ли она его еще спасти? Спасти еще одно яркое, сияющее создание из когтей этого богами забытого мира? Будет ли оно того стоить, спасение еще одного дикого зверя? Еще одного ослепительного красавца из полей? Готова ли она делать все это снова ради жизни одного прекрасного лиса? Сможет ли еще раз повернуть это безжалостное, бесконечное колесо?

На мгновение старуха закрывает глаза, затем вновь открывает их с судорожным вздохом. Она протягивает руку к капкану. У нее нет инструмента, чтобы разжать его мощные дуги; при ней лишь сила ее собственных, уже еле сгибающихся, стареющих рук. Эта Калех уже состарилась – тем не менее это все еще Калех. Ее по-прежнему насквозь пронизывает сила камня, а в ее угасающем сердце откликается его решимость. Она Калех, и перед лицом такой жестокости она не отступит. Она берет по стальной дуге в руку, собирает всю силу в них и начинает открывать капкан. Сжимает зубы, когда шипы капкана впиваются в мягкие подушечки пальцев, кровь стекает по ее рукам и скапливается во впадинах, образовавшихся на сгибах локтей. Она вскрикивает, когда капкан наконец разжимается. Руки падают на землю, а собственная кровь пропитывает ее и смешивается с кровью лиса.

С трудом, медленно, но она поднимается на ноги, готовясь к последнему усилию. Со скрипом, осторожно поднимает лиса с его окровавленного ложа из мха и веток. Медленно выходит из леса и идет по покрытой росой траве, держа его изувеченное тело в уставших руках. Этими руками она когда-то держала королей, а теперь держит лиса. Нужно ускориться, уже поздно. Скоро солнце протянет свои длинные руки над восточными холмами. Быстрее. Но стоит ей поднять взгляд от неровной земли и умоляюще обратить его к небу, она видит: уже слишком поздно.

Пес добрался до озера раньше нее. Опередил. Как и она, он уже стареет. Но он уверенно стоит на берегу, задрав хвост, оскалившись и медленно выгнув верхнюю губу, готовясь зарычать. Залает ли он? Конечно. Старуха закрывает глаза, признавая свое поражение, на глаза у нее снова наворачиваются слезы. Она опускает голову на грудь и шепчет лису: «Прости меня». Пес снова рычит и внезапно бросается к ней с открытой пастью. Он готов лаять. И вдруг пес замечает лиса. Мертвого лиса, которого она прижимает к себе, как младенца. Видит слезы и кровь на лице старухи, склоняет голову набок, затем тихо скулит и быстро опускает хвост.

Пес закрывает пасть, собираясь залаять. Он склоняет голову перед старой Калех и отходит в сторону.

Вода чистая, холодная. К тому времени, как она доходит до пояса, старуха начинает судорожно дрожать, но ли́са не отпускает. Шепчет: «Пусть он живет. Только он. Еще один прекрасный дикий зверь. Только он». И после этого погружается в воду. В светлую, чистую воду, вместе с лисом. Озеро принимает их обоих, плещется вокруг них, успокаивая и убаюкивая. Проникает сквозь кожу к старым костям, сквозь грудную клетку – в ее утомленное старое сердце, в ее клетки, смешиваясь с кровью в венах. Она поет знакомые слова, и тут вокруг запело все, все ожило. Все, что нужно делать, – это помнить. Долгие века расправляют свои крылья и улетают от нее прочь. Прилив ее воспоминаний сменяется отливом. Наконец она выходит из залитой солнцем воды. Ее тело снова молодо и сильно.

Ее уши снова открыты – теперь она может слышать всех. Все взывающие к ней новые голоса. Пожилая женщина с полей графства Оффали, рисующая ее портреты; девушка с побережья Керри, увековечивающая ее в стихах. Две сестры из-за океана, оставляющие цветы на ее троне в Лохкрю. Женщина средних лет за морем оставляет браслет на горе Ведьмы на Беаре. Ее уши снова открыты, и все вокруг кажется новым. Воды мира пробуждаются, и горы на западе напевают песни о любви. Может быть, еще не все потеряно. Не все, в конце-то концов.

Она стряхивает блестящие капли со своих волос, поскольку пора возвращаться домой: работа не ждет. Сначала она отправится на Перевал Птиц и достанет змею, брошенную Патриком в глубокие темные воды на его вершине. Выведет белого быка старого бога. Будет рычать в ухо этому мрачному пройдохе, пока он не проснется, и огонь в их древних сердцах снова вспыхнет в этом мире.

Она знает толк в камнях, она Калех. Непоколебимая, как скала. Древняя, как само время. Она переворачивает камни и покоряет скалы. Она мать миров. Она пройдет сквозь все преграды, возведенные жалкими людьми, чтобы удержать ее, и поставит их на колени, если понадобится. Соберет вместе тех, кто тоскует по ней, и покажет им, как правильно выполнять необходимую работу. Будет ухаживать за природой и дикими животными. Позаботится о душе земли. Она знает, что никаких гарантий не бывает, и знает это лучше, чем любое другое живое существо. Но, возможно, этого будет достаточно.

В воде у ее ног что-то шевелится. Калех смотрит вниз и смеется над промокшим лисенком. Он снова молод и силен. Его мягкая шерсть пылает, как огонь, в первых лучах Белтейнского солнца, а янтарные глаза полны жизни. Она шепчет: «Madra rua, madra rua beag». Маленький лисенок, маленький рыжий лисенок. Она выходит из воды, и лисенок семенит рядом. Радостный лай старого пса эхом разносится по долине.

Вокруг собрались холмы. Они отвечают ей тем же.