Когда мы принимаем облик зайца, мы говорим:

«Обернусь я зайцем»,

С грустью и тоской о прошлом…

Изобель топнула ногой в нетерпении, наблюдая, как Кларенс настороженно посмотрел на Роба и решительно встал перед Хэтти, прикрыв ее собой.

– А, да. Э-э-э… послушай, Кларенс. Так не пойдет, приятель.

Роб улыбнулся петуху, явно рассчитывая расположить его к себе. Изобель вздохнула. Кларенс пристально наблюдал. Роб остановился на мгновение, откашлялся и почесал затылок, затем стряхнул деревянные стружки, осевшие у него на плечах, как чудовищные хлопья перхоти.

– Старик, ну давай, пожалуйста!

Кларенс не шелохнулся. Изобель заерзала.

– Дробленая кукуруза, – с надеждой начал Роб. – Картофельное пюре. Овсянка. Твои любимые блюда!

Одна лапа поднята, длинные пальцы растопырены, а затем медленно подогнуты внутрь. Кларенс повернул голову и посмотрел в сторону, будто его вовсе не беспокоил ход событий. Лишь полная концентрация, заметная по дрожащим перьям его хвоста, заставила Изобель усомниться в его позе, не выдававшей с виду его волнение.

– Роб, я действительно думаю…

– Изобель, пожалуйста. У нас с Кларенсом мужской разговор.

Изобель закатила глаза. Роб повернулся обратно к Кларенсу, который сделал шаг вперед и подозрительно зловеще приоткрыл клюв. Роб дернулся.

– Ой, да ладно… Кларенс, хватит уже. Ты же знаешь, что так дело не пойдет…

«Ой, да в конце концов…» – подумала было Изобель, наблюдая, как Роб неуверенно протягивает руку к гнездышку, где спокойно сидела Хэтти, по-видимому, совершенно не понимая, какой спектакль тут перед ней разворачивается. Доведенный до предела Кларенс ринулся в бой и вонзил клюв в тыльную сторону правой ладони Роба, тот аж взвизгнул. Кларенс закудахтал и захлопал крыльями. Хэтти еще сильнее прижалась к кладке яиц, которые она намеревалась высиживать. Ее взгляд был отсутствующим, мечтательным. Казалось, что такой взгляд появляется у всех особей женского пола всякий раз, когда они думают о детях.

Изобель вышла из себя. Она подошла и оттолкнула Роба в сторону. Почувствовав победу в вынужденном отступлении своего врага, Кларенс запрокинул голову и надулся, после чего горделиво закукарекал. Впрочем, этот звук быстро сменился на злобный клекот, когда Изобель схватила его за ножки, вынесла наружу и закрыла за собой дверь сарая.

– Извини, Хэтти, – сурово произнесла Изобель. – Эти яйца нужны для пирога. У нас нет времени на всю эту скукотищу, да и вообще, слишком рано еще для этого.

Она поджала губы и одним плавным движением вытащила Хэтти из гнезда и начала аккуратно складывать яйца в темную плетеную корзину. Затем Изобель повернулась, чтобы уйти, и чуть не налетела на Роба, сидевшего на куче опилок, покрытых навозом. Он интенсивно откашливался.

– Ой, я тебя УМОЛЯЮ, – сказала Изобель. – Соберись уже, Роб. Это всего лишь чертова курица.

Изобель спалось неспокойно. Ей снилось, что она пошла в кладовую за яйцами Хэтти на завтрак. Но когда она заглянула в корзину, то увидела, что из каждого яйца вылупилась точная копия ее самой. Будто каждое яйцо символизировало потенциальную дочь, которой у нее никогда не было, насмехалось над бесплодием ее собственных яйцеклеток, которым суждено было остаться неоплодотворенными. Крепко прижимая корзину к животу, она повернулась на выход из кладовой, но Роб преградил ей путь. Его опущенные плечи прекрасно дополняли мрачный взгляд. В его глазах читалось поражение.

Открывая дверь на кухню, Роб с надеждой принюхался, но никакого аромата с плиты не доносилось. Что ж, вздохнул он про себя, похоже, этим утром снова будут кукурузные хлопья. Разве она не знает, что сегодня Пасха? Вполне себе повод для пары порций рагу. Он бы с удовольствием приготовил завтрак и сам, но испугался, что этот жест может быть встречен критикой: Изобель в последнее время стала невероятно чувствительной.

Она сидела за столом, глядя на поле и на мрачно-серую гладь морского озера за ним. Она выглядела уставшей. Собственная беспомощность тяжелым бременем легла на плечи Роба. Он глубоко вздохнул и надел на лицо счастливую улыбку.

– Доброе утро, дорогая, – громыхнул он. Получилось даже громче, чем он хотел.

Изобель вздрогнула, потом повернулась и еле выдавила улыбку.

– Доброе утро.

– Счастливой Пасхи!

Она рассеянно моргнула.

– Пасха. Точно. Совсем забыла о ней.

Решительно-веселая улыбка Роба исчезла. Если бы они могли иметь детей, она бы не забыла. Нужно было бы покрасить яйца, закопать их и организовать квест по их поиску; эти воспоминания из его детства были такими яркими. Но ничего страшного: в этом году он взял дело в свои руки. В конце концов, необязательно иметь детей, чтобы радоваться Пасхе. По крайней мере, она бы наверняка посмеялась. Негромко, но вдохновенно он исполнил пасхальную песню и подошел к огромному дубовому комоду, из недр которого извлек завернутый и хорошо перевязанный яркими лентами сверток. Осторожно отнес его к столу и торжественно поставил перед ней. Она посмотрела на него в недоумении.

– Это тебе, – с гордостью сказал он.

Она сорвала оберточную бумагу без особого энтузиазма, с усилием сохраняя бодрость духа. Перед ней оказалось гигантское шоколадное яйцо, завернутое в золотистый пластик, украшенное красными бантами, розовыми и голубыми цветами из конфет и изображающее мягкого, пушистого, но определенно ухмыляющегося Пасхального кролика.

Изобель сдавленно вскрикнула и выбежала из комнаты.

Роб проводил ее взглядом, выражавшим крайнее недоумение.

Изобель остановилась в коридоре и обхватила голову руками, тяжело дыша. Она снова сделала это. Бедный Роб. Она знала, что он старается изо всех сил. И дело вовсе не в том, что она не любила его; еще как любила, всегда любила. С того момента, как впервые встретила его на той вечеринке после экзамена, куда она нагрянула в студенческие годы в Эдинбургском университете. Она только что с трудом вырвалась из безнадежных отношений, чувствовала себя совершенно разбитой и, вероятно, немного слетевшей с катушек. Он привлек ее внимание сразу же, олицетворяя столь необходимый оазис самодостаточности и спокойствия в комнате, полной крикливых олухов, каждый из которых старался перекричать (и перепить) остальных. Роб говорил негромко, был мягким, с доброй, хоть и рассеянной улыбкой, которая была бальзамом для ее разбитого сердца. В нем не было никакой агрессии. Особого энтузиазма тоже не было, но этого у нее хватало на них обоих. И он всегда казался достаточно счастливым, чтобы идти с ней бок о бок. Спустя десять лет их совместной жизни в городе умерла мать Изобель, и она настояла на возвращении на семейную ферму в Ассинте, чтобы заняться графическим дизайном на фрилансе. Как и всегда, он окунулся в это приключение с головой. Он узнал многое об овцах и ягнятах, научился чинить ограждения для скота. Он отказался от блестящей карьеры корпоративного юриста и теперь работал на полставки в захудалой адвокатской конторе в городе.

А в ответ на его благожелательность и поддержку она повела себя, как форменная стерва. Вовсе не нарочно, просто так получалось. Казалось, у нее больше не было возможности контролировать свои эмоции: ее выводила из себя любая мелочь. Но было трудно объяснить ему, да и вообще кому бы то ни было, насколько сильно ЕЙ хотелось иметь ребенка. Это можно было сравнить с физической болью в груди: желание было настолько сильным, что Изобель не знала, способна ли это пережить. Ни о чем другом она не могла думать. Знала, что Роб очень старался, чтобы все получилось, но все, что он делал, казалось, было невпопад. Тем временем вокруг нее потомство производилось только так: цыплята вылуплялись, ягнята вываливались из овец, и даже сарайная кошка произвела на свет выводок котят. Беременных женщин вокруг тоже было достаточно. В супермаркетах будущие мамы выставляли напоказ свои округлившиеся животы, и Изобель следовала за ними по отделу для новорожденных, как маньяк, бросая грустные взгляды на прокладки для кормящих мам и упаковки одноразовых подгузников.

Медленно и устало Изобель поднялась по лестнице. Остановилась на площадке, чтобы посмотреть в маленькое раздвижное окно и увидеть мрачное озеро темно-серого цвета. Вздохнула. Приняла ванну: обычно это успокаивало ее на какое-то время. Рядом с дверью ванной комнаты висела замызганная, но атмосферная старая картина, с которой на Изобель смотрела ее прабабушка, тоже Изобель. Так уж было заведено с незапамятных времен, или, по крайней мере, с начала XVIII века: в каждом поколении была Изобель. На портрете прабабушка Изобель баюкала на руках крупного золотистого зайца со странно сияющими небесно-голубыми глазами. Эта особенность всегда ее интересовала, и много лет назад она обнаружила, что зайцы со светло-золотистой шерстью и голубыми глазами действительно существуют, но только на острове у побережья Северной Ирландии, не здесь. Вольность художника, вне всяких сомнений: возможно, он был тосковавшим по дому ирландцем. Она задумчиво посмотрела на женщину на портрете: через пару десятков лет сама Изобель могла бы выглядеть так же. Крайне бледная кожа, выцветающие рыжие волосы, в которых виднелась обильная седина. В зеленовато-карих глазах прабабушки Изобель был заметен хитрый огонек, но ее крепко сжатые губы не складывались в улыбку. Она выглядела очень довольной собой, будто знала что-то, чего не знали вы. Изобель всегда находила это выражение лица особо раздражающим.

В детстве она с благоговейным трепетом слушала все старые семейные истории, в которых утверждалось, что прабабушка Изобель была ведьмой. Дескать, у нее действительно был волшебный заяц, и что чуднее, она и сама умела превращаться в него – достаточно было просто произнести намерение вслух. Ночью ее видели бегающей вместе с другими зайцами возле озера – она со своим питомцем всегда выделялись среди прочих золотистой шерстью и голубыми глазами. Ведьма или нет, но выдающейся знахаркой прабабушка точно была: говорили, что она могла излечить бесплодие, и все благодаря волшебному зайцу. Она срезала мех с его спины и делала из него амулет, который желающая забеременеть женщина должна была надеть на шею во время совокупления.

Изобель вздохнула. Эх, если бы все было так просто.

В полночь Изобель наконец оставила попытки уснуть. Она выскользнула из постели, дрожа от прохладного ночного воздуха. Роб пробормотал что-то сквозь сон, устраиваясь на теплом месте, которое она только что освободила. Она натянула свой махровый халат поверх фланелевой пижамы, подкралась к окну и отдернула занавеску. У нее перехватило дыхание. Небо над головой выгибалось дугой, будто куполообразный потолок, окрашенный в неуловимо меняющиеся оттенки темно-синего бархата, а полная луна сияла серебром на поверхности воды. Стояла тишина, воздух был совершенно неподвижен.

Внизу, на берегу, что-то шевельнулось. Мелькнул мех, блеск стеклянных глаз отразил лунный свет. Изобель подошла ближе к окну и выглянула наружу. Стройный, но удивительно крупный заяц с бледно-золотистой шерстью неподвижно сидел на усыпанном галькой берегу. Его маленький усатый носик был задран к небу, а длинные заостренные уши были прижаты к шее. Внезапно он резко повернул голову, и расстояние между ними сократилось до минимума. Изобель могла бы поклясться, что он ей подмигнул.

Она прокралась вниз по лестнице, в чулан для обуви, надела туфли и грязную вощеную куртку поверх халата. Сова в лесу проухала ночные предзнаменования отрешенному миру. А Изобель проскользнула через дверь, словно тень.

Роб проснулся от грохота сковородок на плите и с надеждой прокрался на кухню. Открыл дверь, и ему в ноздри сразу ударил запах жареного бекона. Изобель повернулась в его сторону: ее каштановые волосы были распущены и обрамляли лицо, и она лучезарно улыбалась ему.

– Яичницу с беконом, дорогой?

У него отвисла челюсть.

– Э-э-э… да. Яичница с беконом была бы как раз кстати. Спасибо, дорогая. Да.

Не веря своей удаче, Роб быстро опустился на стул за кухонным столом. Он протер глаза и зевнул: честно говоря, хорошо поспать ему не удалось. Ведь пришлось проснуться среди ночи и увидеть, что Изобель вновь отправилась на одну из своих полуночных прогулок по ферме, чем она в последнее время часто грешила, когда не могла заснуть. Он выбрался из постели и выглянул в окно, чтобы найти ее взглядом. Смех, да и только, но он мог поклясться, что видел пару бледно-золотистых зайцев, игравших в лунном свете у озера. Он вернулся в постель в уверенности, что находится в полудреме и видит сны, но всю оставшуюся ночь его будили странно реалистичные кошмары о монстрах, полузверях-полулюдях, явно хотевших заколдовать Изобель, потому что она позволила им всем переехать в их дом и поспать в их постели (на самом деле эти существа иногда были зверями, а иногда – людьми). Особо яркую роль в одном из этих снов сыграл Пасхальный кролик из вчерашнего гигантского шоколадного яйца. А еще…

Он в ошеломлении моргнул, когда Изобель в ритме вальса подлетела к нему с чашкой свежезаваренного кофе, от которого шел пар.

– Ты… должен сказать, этим утром ты выглядишь очень веселой.

– Да, дорогой. И правда, разве нет?

Роб беспомощно улыбнулся ей. Он действительно не понимал Изобель: ни сейчас, ни в тот день, когда они познакомились тринадцать лет назад, на вечеринке после выпускных экзаменов, на которой настояли его сожители. Она ворвалась в комнату в полночь, как сверкающая алая звезда, и он не мог отвести от нее глаз. Она откинула со лба его каштановые волосы, заглянула глубоко в его черные глаза и назвала его «одиноким и бледным бродягой». Тогда Роб понятия не имел, что она хотела этим сказать, хоть и подумал, что это могло быть связано с тем, что его слегка подташнивало после кучи бокалов ромового пунша Тони. Безусловно, это лишило его способности говорить внятно. Он был озадачен, но сражен. Даже тогда он подозревал, что разочарует Изобель в долгосрочной перспективе, но, если она уже вбила себе в голову идею, выбить ее оттуда могло лишь землетрясение. Поэтому через полгода они поженились, и все шло достаточно гладко, пока они не решили попробовать завести ребенка. Он вздохнул. Именно тогда все начало разваливаться. И, как он ни старался, похоже, улучшить ситуацию у него никоим образом не получалось. Он не мог оплодотворить ее яйцеклетки, а это было единственным, что ей было нужно. Сколько бы он ни пытался поговорить об этом, она наотрез отказывалась это обсуждать.

А теперь он спросонья озадаченно наблюдал, как она кружила по кухне, ставила перед ним огромную тарелку с яичницей с беконом, помидорами и грибами. На ее шее был какой-то странный новый амулет. Он на мгновение повис над тарелкой: нечто золотистое, но почему-то пушистое. Она быстро, хоть и плавно, вернулась к столу и загрузила хлеб в тостер. Она раскачивалась из стороны в сторону в веселом ритме песни Билла Уизерса Lovely Day, которая звучала по радио, предвещая хорошие новости. Словно зачарованный, Роб провожал ее взглядом. Он было поднес ко рту вилку с едой, но промахнулся, размазав яркий желток по всей челюсти.

Около шести часов Роб вошел в сарай с корзинкой в руке и, что-то насвистывая, прокрался к загону с птицами. Он не знал, куда подевалась Изобель, поэтому решил просто собрать яйца и уложить цыплят спать, чтобы избавить ее от этой работы. Хотелось сделать что-то приятное в обмен на замечательный завтрак, который она приготовила сегодня утром. Направляясь к насестам в задней части сарая, он с удивлением заметил, что клетка для несушек была устроена в углу, за небольшим сетчатым ограждением, чтобы другие куры (в том числе и Кларенс) не могли войти. Он наклонился и заглянул внутрь. Да, там была курица. Насколько он мог разглядеть в полумраке, это была Хэтти. Он приподнял бровь: очевидно, Изобель передумала. Сегодня она действительно была в лучшем расположении духа, почти как раньше. Он покраснел, вспомнив, чем занимался днем: да, вряд ли старинное атласное покрывало на их кровати когда-либо развидит это. Очень уж давно этого не было.

Роб подошел поближе, чтобы проверить содержимое контейнеров с едой и водой, и тут в насесте что-то привлекло его внимание. Он опустился на четвереньки и прищурился, вглядываясь в темноту, где неподвижно сидела Хэтти: из-под ее правого крыла выглядывало нечто, подозрительно похожее на крупное голубое яйцо. Действительно крупное голубое яйцо. Роб закрыл глаза и энергично замотал головой, но когда он снова их открыл, оно никуда не делось. Более того, яйцо (если оно действительно было яйцом) будто бы испускало слабое свечение. Он было приготовился бежать, но почувствовал странное покалывание в затылке. Повернул голову, чтобы посмотреть назад, немного при этом потерял равновесие. Над ним нависла Изобель. Со странным блеском в глазах.

Роб тихонько вскрикнул, после чего смущенно хихикнул.

– А… привет, дорогая. Ты меня напугала.

Она загадочно улыбнулась.

– Я… э-э-э… просто спустился вниз, чтобы собрать яйца.

Он нервно прокашлялся. Вроде бы не было поводов, чтобы нервничать. Что же с ним случилось?

– В итоге ты решила дать Хэтти высидеть яйца?

– Она была такой решительной, – пожала плечами Изобель, – поэтому грех было не позволить ей.

– Что ж, замечательно. Здорово для Хэтти. Но… – Он неуверенно умолк, оглянувшись на насест. – Кажется, здесь есть что-то довольно… необычное… яйцо внутри.

– Чепуха, Роб. О чем ты говоришь?

Ее улыбка стала шире.

– Честное слово. Я только что увидел его, мельком. Слишком крупное для куриного яйца. Просто огромное. И голубое.

– Голубое.

Изобель закатила глаза, и Роб почувствовал, что краснеет.

– Конечно, голубое! Хэтти – араукана[25], в конце-то концов. И ты прекрасно знаешь, что арауканы откладывают голубые яйца.

– Да, но ты видела его размеры? И оно светится!

Изобель в голос рассмеялась.

– Нет, правда, Иззи, я покажу тебе.

Он повернулся к выходу, но она вытянула руку и на удивление крепко сжала его плечо.

– Роб, дорогой. У тебя разыгралось воображение. И вообще, я думаю, будет лучше, если в будущем ты просто позволишь мне ухаживать за несушками. У тебя и так достаточно дел на ферме.

Она решительно забрала корзину из его рук.

– Почему бы тебе не вернуться в дом и не поставить чайник?

На мгновение Роб подумал, чтобы настоять на своем, но перед его глазами снова промелькнула картина того, что было днем, а затем и воспоминание об отменном завтраке. Он закрыл рот, который было начал открывать, и взглянул на часы.

– Поздновато уже для чая. Самое время выпить по бокалу вина перед едой, тебе не кажется?

Изобель снова загадочно улыбнулась.

– О, не думаю. Не думаю, что в ближайшее время вообще буду употреблять алкоголь.

Несколько недель спустя в поисках Изобель Роб заглянул в сарай. Она сидела на полу перед курятником, скрестив ноги, и напевала колыбельную. Ее руки покоились на нежной, едва заметной выпуклости собственного живота. С надеждой он тихо выскользнул.

Похоже, беременность изменила Изобель. Об этом с удовольствием размышлял Роб за традиционной яичницей с беконом одним воскресным утром в середине лета. Она стала мягче, менее нервной, ее лицо и глаза буквально светились, и она излучала удовлетворенность и легкость. Но было тут что-то еще… она по-прежнему занималась графическим дизайном: вместе с его коврижками за адвокатские будни эти занятия оплачивали счета. Но она немного успокоилась и внезапно вновь начала рисовать: не занималась этим много лет. Установила мольберт, разложила краски в спальне, давно предназначенной для их первого ребенка. Теперь там сильно пахло скипидаром, а сама спальня была заставлена яркими полотнами, нехарактерно контрастировавшими с изящными белыми стенами в античном стиле. Любопытно, но казалось, что на большинстве картин был изображен золотистый голубоглазый заяц.

Ранним утром двести семидесятого дня после пасхального воскресенья из огромного, сияющего голубого яйца наконец-то вылупился птенец. Изобель наблюдала за этим: оттуда выскочил идеально сложенный зайчонок с ярко-голубыми глазами и красивой золотистой шерсткой. Она открыла дверь курятника: Хэтти жалобно пискнула, когда зайчонок выбежал из сарая и помчался к озеру. На галечном берегу, окаймлявшем озеро, совершенно неподвижно сидел огромный заяц такого же окраса. Внезапно он резко повернул голову, и расстояние между ними сократилось до минимума. Изобель улыбнулась, когда он подмигнул.

Она ахнула и схватилась за живот. У нее отошли воды. Теплая жидкость просочилась сквозь соломинку на мягкую коричневую землю.

Ближе к вечеру родился ребенок.

Роб, потеряв дар речи, посмотрел на свою дочь. Она казалась такой хрупкой. Девочка с персиковой кожей и удивительно густой копной золотистых волос, покрывавших ее голову и опускавшихся на кончики больших, слегка заостренных ушей. Он потянулся к ее крошечному кулачку и улыбнулся, глядя в ее сияющие, небесно-голубые глаза.