(174). Если же Зрван, как они говорят, означал еще и «счастье», то следует понимать, что это было чьим-то счастьем. И кто же был тот, счастьем которого он был? Ибо счастье не является какой-то сущностью, а случайным признаком[215], указывающим на удачу, как от (присущей кому-либо) справедливости некто называется справедливым, от храбрости — храбрым, так и от счастья[216] — счастливым. Следовательно, если Зрван означал счастье, то он не был самосущим. Отсюда ясно, что Зрвана и не существовало вовсе.

(175). И если, как они говорят, «Ариман был зачат от того сомнения», то он (Зрван) должен был усомниться в самом начале, чтобы уже тогда, не медля, ему родился сын, а не мучиться и совершать жертвоприношение тысячу лет. Однако у него родились и злой, и добрый (сыновья), и (Ариман) стал злым по своей воле, а не от рождения.

(176). Ибо невозможно, чтобы одно чрево восприяло производителя злых (тварей) и творца добрых (созданий). Если (чрево) было злым, оно должно было быть пристанищем только злого, а если было добрым, то (пристанищем) добра. Ибо доброе и злое не могли находиться в одном и том же месте. Часть тварей, добрых животных — быков, овец и других полезных тварей считают произведенными Ормиздом, а злых — волков и (других) зверей и вредных ползучих (тварей) — произведенными Ариманом. Однако они не ведают, что подобно тому, как вредоносные твари не могут обитать вместе с безвредными, так и доброе не могло зачаться вместе со злым в одной и той же утробе. Ибо, как нельзя в одном месте сочетать огонь и воду, так как один из них, возобладав, уничтожит другого, так и невозможно, чтобы добро и зло (одновременно) вступили бы в одно и то же место. Если бы это случилось, то один (добрый) уничтожил бы другого (злого), или же тот — его.

(177). Так вот, если дети рождаются от семени, то некто один не может бросить два противоположных друг другу семени, как и одна утроба — принять два разных семени. Ибо как одна женщина хотя и может сожительствовать с разными мужчинами, однако семя их всех не внедрится, так как первое брошенное семя выбрасывает вон другие, как лишние. И как могло быть, чтобы та утроба приняла два враждебных друг другу семени?

(178). И далее, почему чадо, рожденное вследствие принесенных жертв, не возобладало и не стало преградой для рождения сына сомнения? А вместо этого друг для друга (непримиримые) враги, уступая, тихо и мирно возлежали в одной утробе.

(179). Отец также, если знал, что во чреве находятся два сына, один — добрый, а другой — злой, не должен был без разбору обещать царство, а только тому, ради которого он приносил жертвы.

(180). Но и Ормизд, несомненно, пока не родился, не был совершенным. И как же несовершенный мог узнать об отцовском замысле? Ведь тот, кто может распознать замыслы другого, превосходит этого, что присуще только Богу, но не человеку. Следовательно, Ормизд выше отца, сильнее и мудрее (его), ибо, еще находясь в утробе, узнал о замысле отца и, выйдя из утробы, смог сотворить небо и землю (и все в них находящееся), то, что не в силах был совершить сам отец.

(181). Однако тот, который был намного сильнее и мудрее своего отца, выступает более ущербным, так как оказывается обманутым со стороны ущербного (брата), сообщив о замысле отца тому, с кем должен был иметь непримиримую вражду, а не дружбу.

(182). И еще. Если уж необходимо было проткнуть утробу и выйти из нее, то это должен был сделать тот, кто понял замысел отца, чтобы самому явиться первым и получить царство, а не Ариман, который не знал о замысле отца и который не достоин был царства.

(183). Но если он проткнул утробу, то может, он и мать убил. И это нужно исследовать — была ли мать у них на самом деле?

Но откуда можно выяснить — была ли мать (вообще)? Особенно, если даже говорят, что «в то время, когда еще ничего не существовало, ни неба и ни земли, был только Зрван». Большого смеха достойно то, что он сам был отцом, и сам же — матерью, одинаково как производящим семя, так и принимающим.

(184). А еще хуже этого то, что они говорят: когда Ариман проколол утробу и пришел, встал перед отцом, тот не узнал его. Но почему он не должен был узнать его, если кроме него нигде никого не было? Неужели не ясно было, что представший перед ним был один из его сыновей? А самое худшее то, что он (Ариман) узнал его (Зрвана), а этот не узнал того и отрекся от этого сына, сказав: «Мой сын — благовонный и светозарный, а ты — мрачный и зловонный!» И как это он не был его сыном, зачатым вместе с его добрым сыном в одной и той же утробе? И он отрекся от него, сказав: «Ты не мой сын», а другого признал, сказав: «Это сын мой».

(185). И если тем самым он (Зрван) отрекался от зла, то и не должен был удостаивать его зачатия, а должен был тут же проявить отвращение к злому и убить его, и не только его, но и Ормизда, который раскрыл его замысел[217]