Перебирая бумаги моего недавно почившего друга, достопочтенного Фрэнсиса Парселла, который почти пятьдесят лет исполнял непростые обязанности приходского священника на юге Ирландии, я наткнулся, среди многих прочих, на следующий документ. Отец Фрэнсис старательно коллекционировал старинные предания, коими изобилуют здешние места. Сколько я его помню, он увлеченно записывал и систематизировал такие легенды; но я и не подозревал, что любовь к сверхъестественным причудливым сюжетам сподвигла его изложить результаты своих изысканий на бумаге, пока, вступив в наследство, не занялся изучением его рукописей. Если кто-либо считает, что сельскому священнику не подобает заниматься литературными упражнениями, смею заметить, что в те времена существовала немалая прослойка, ныне почти исчезнувшая, представителей старой школы, чей кругозор зачастую был шире, а литературный вкус глубже, чем у выпускников католического колледжа в Мэйнуте.

Необходимо добавить, что описанное здесь поверье о том, что покойник, захороненный последним, на первых порах обязан носить своим соседям по кладбищу свежую воду, дабы утолить жгучую жажду, мучащую их в чистилище, широко распространено на юге Ирландии.

Пишущий эти строки готов поручиться за правдивость истории об одном уважаемом и зажиточном фермере из Типперэри, который, заботясь о покрытых мозолями ногах почившей супруги, положил ей в гроб две пары башмаков – легкие для сухой погоды и более прочные для сырой, стремясь тем самым облегчить ее страдания от неизбежных прогулок за водой для пересохших глоток своих собратьев. Если у ворот кладбища встречались две погребальные процессии, между ними вспыхивали бурные ссоры – каждая партия стремилась похоронить своего покойника первой, дабы избавить его от повинности, налагаемой на новичков. Не так давно был случай, когда одна из таких процессий, желая опередить соперников, не стала терять время на дорогу к воротам, а проникла на кладбище кратчайшим путем и, нарушив налагаемый суевериями строжайший запрет, просто перебросила гроб через ограду. Можно вспомнить множество событий такого рода, и все они показывают, насколько глубоко укоренилось это поверье среди крестьян на юге Ирландии. Однако не стану более отвлекать читателя предварительными рассуждениями и предлагаю его вниманию следующий рассказ.

Выдержка из бумаг покойного Фрэнсиса Парселла, священника из Драмкуллаха

Я пересказываю нижеописанные события так, как они сохранились в моей памяти, стараясь не отступать от слов рассказчика. Следует заметить, что он обладает, как принято говорить, хорошо подвешенным языком и долгое время обучал стремящуюся к знаниям молодежь своего прихода тем свободным наукам и искусствам, какие считал нужным преподать; возможно, этим обстоятельством и объясняется присутствие в его рассказе длинных ученых слов, которые он употребляет скорее ради звучности, нежели следя за точностью их значений. На этом заканчиваю предисловия и представляю вам рассказ об удивительных приключениях Терри Нила.

История эта хоть и кажется странной, но на самом деле, ей-ей, чистая правда; и, знаете ли, во всех семи приходах не найдется мальчишки, который рассказал бы ее лучше и пунктуальнее, чем я, ибо случилась она с моим отцом, и я много раз слышал этот рассказ из его собственных уст. И скажу вам с гордостью, что в нашем графстве слову и подписи моего отца верят больше, чем клятве любого сквайра; если какому-нибудь бедолаге доведется влипнуть в переделку, кто пойдет в суд давать показания в его пользу? Мой родитель, кто же еще. Впрочем, это не имеет значения; человек он был честный и трезвый, какого во всей округе не сыщешь; правда, любил после тяжелого дня опрокинуть стаканчик-другой. Зато охотно за любую работу брался: и пахать горазд, и копать, а в плотницком и столярном деле ему и вовсе равных не было. А потом взялся и за ремесло костоправа, что совершенно естественно, ведь он любую ножку мог починить – хоть у стола, хоть у стула. И так хорошо у него это получалось, что народ к нему валом валил. Шли к нему и стар и млад, и все знали, что он любой сустав, любую кость на место поставит. Уж так он был в своем деле хорош – старожилы никого лучше и не упомнят. Вскоре Терри Нил – так моего отца звали – заметил, что на сердце у него становится все легче, а в кошельке все тяжелее; он прикупил небольшую ферму на землях сквайра Фелима, местечко очень приятное, прямо под стенами старинного замка, и туда к нему целыми днями со всей округи тянулись покалеченные бедолаги с переломанными руками и ногами, такие, кто и шагу не мог ступить; и всем он кости куда надо вправлял. До поры до времени все шло распрекрасней некуда; но было в тех краях заведено, что ежели сэру Фелиму надо было куда-нибудь отлучиться, то один из селян с его земель оставался сторожить замок, вроде как из любезности к почтенной семье, однако обязанность эта была никому не по нраву – все знали, что в том замке странные дела творятся. Поговаривали, что дед нынешнего сквайра, джентльмен добропорядочный, упокой, Господи, его душу, по ночам любил прогуливаться по замку. И начал он гулять так с тех пор, как однажды вытаскивал пробку из бутылки, вот как вы или я это делаем и, даст бог, еще не раз делать будем, да так натужился, что в голове кровяной сосуд лопнул. Впрочем, дело не в этом. А в том, что старый сквайр взял манеру вылезать из своей рамы, где его портрет нарисован, и колошматить на своем пути стаканы и бутылки – помилуй нас Господи. И по дороге непременно к тем бутылкам приложится – да кто ж ему это поставит в вину. А стоит появиться кому-то из домочадцев, он раз – и забирается обратно в раму, глядит с портрета как ни в чем не бывало, будто ему и невдомек, кто тут набедокурил. Вот такой он был проказливый старикашка.

Короче говоря, ваша милость, как-то раз владельцы замка поехали в Дублин на недельку-другую; и, как заведено, селянам пришлось сторожить замок. На третью ночь наступил черед моего отца.

«Ох, грехи наши тяжкие! – вздыхал он про себя. – И с какой стати я должен торчать тут сиднем, в замке, всю ночь напролет, пока старый перечник, призрак этот, прости Господи, колобродит как ему вздумается!»

Однако деваться было некуда, и он, напустив на себя бесшабашный вид, отправился в замок. А для пущей храбрости прихватил с собой бутылку с выпивкой и другую – со святой водой.

Вечер был темный и пасмурный, дождь лупил как из ведра; по дороге отец промок насквозь да на всякий случай еще и побрызгался святой водой. Как тут было не приложиться к бутылочке, чтоб согреть душу. Открыл ему старый дворецкий Лоренс Коннор – они с моим родителем были добрыми друзьями. Отец ему рассказал, что, мол, настал его черед сторожить замок. Ларри пригласил его посидеть вместе, скоротать ночь, и отец, само собой, отказываться не стал.

– Растопим камин в гостиной, – предложил Ларри.

– А чего не в холле? – спросил отец – он знал, что там, в гостиной, и висит портрет старого сквайра.

– В холле топить нельзя, – ответил Лоренс. – Там в каминной трубе галки гнездо свили.

– Ну раз так, – говорит отец, – давай устроимся на кухне. Негоже таким, как я, рассиживаться в гостиной.

– Нет-нет, Терри, – говорит Лоренс. – Коли уж блюсти давний обычай, надо все делать честь по чести, как заведено.

«Да пропади он пропадом, этот давний обычай!» – сказал отец, но не вслух, а про себя – не хотел показывать Лоренсу, что на самом деле ему страшно не на шутку. А вслух сказал:

– Ладно, Лоренс. Уговорил. Будь по-твоему.

И они спустились на кухню дожидаться, пока в гостиной разгорится камин – а дело это недолгое.

Короче говоря, ваша милость, вскоре поднялись они обратно, уселись поудобнее в гостиной, завели разговор, закурили да то и дело прикладывались к бутылочке. Подбросили в камин побольше дров и торфа, развели жаркий огонь и придвинулись поближе – погреть старые косточки.

В общем, сэр, сидели они вот так, калякали, курили да радовались, пока Лоренса не стало клонить в сон. Дело понятное, человек он немолодой и поспать очень даже любил.

– Ты чего, носом клюешь, что ли? – говорит отец. – Быть того не может!

– Тьфу ты черт, – говорит Ларри. – Да я только на миг глаза прикрыл, а то табачным дымом больно щиплет, аж до слез. А ты не суй нос не в свои дела, – говорит он – очень уж обидчив был, упокой, Господи, его душу. Давай, – говорит, – рассказывай дальше, а я слушать буду, – сказал он и закрыл глаза.

Ну, отец, видя, что его не переспорить, стал рассказывать дальше. История, кстати, была очень занятная, про Джима Салливана и его козла, и там было столько всего нагорожено, что садовая соня и та проснулась бы, а уж добрый христианин и вовсе бы глаз не сомкнул. Но, ей-богу, отец рассказывал ее так увлекательно, как еще никто доселе не слыхивал. На каждом слове орал во весь голос, лишь бы разбудить Лоренса. Да все без толку, только сам осип, и не успел он дойти до конца, как Ларри Коннор дал такого храпака, ни дать ни взять порванная волынка.

– Ах, чтоб тебя, – говорит отец. – И что теперь с ним делать! Вот негодник, а еще друг называется! Спит как убитый, когда в этой комнате того и гляди призрак появится! – говорит. – Помилуй нас Господь! – И он принялся трясти Лоренса, тормошить – разбудить хотел. Но вовремя сообразил: если тот проснется, то наверняка уйдет спать в свою постель, и тогда придется торчать тут одному до самого утра, а это куда как хуже.

– Ладно уж, – говорит отец. – Не стану будить беднягу. Не по-дружески это, – говорит, – терзать человека, когда он спит. Эх, я бы и сам вздремнул, да только не спится.

И он принялся ходить взад-вперед да читать молитвы. Ходил-ходил, пока вконец не уморился. Взмок с головы до пят – не при вас, ваша милость, будь сказано. Но от молитв мало проку; и он, чтобы успокоить душу, хлебнул пинту горячительного.

– Ох, – говорит. – Вот бы и мне иметь такие крепкие нервы, как у Ларри. А не попробовать ли, – говорит, – вздремнуть? – С этими словами он придвинул большое кресло поближе к Ларри и устроился поудобнее.

Но, забыл сказать вам, случилась одна странная штука. Отец, пока ходил, как ни старался отвести глаза, волей-неволей все время поглядывал на картину. И подметил он, что глаза на портрете неотрывно смотрят на него. Куда он ни повернет, они так за ним и шныряют, сверлят, подмигивают.

– О-хо-хо, – сказал он, когда заметил это. – Видать, совсем плохи мои дела. Зря я пришел в это треклятое место. Но что уж теперь труса праздновать, – говорит он. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – говорит.

Короче говоря, ваша милость, притих он, затаился да постарался успокоиться. Может, иногда ему и удавалось на пару минут задремать, да всякий раз что-то мешало. То гроза за окном загрохочет, то скрипнут на ветру толстые ветки, то в каминной трубе со свистом промчится сквозняк. Потом налетел такой сильный порыв, что аж стены старого замка под его напором зашатались, того гляди обрушатся. А потом вдруг раз – и буря улеглась, как не бывало, и стало тихо, будто июльским вечером. И в этой тишине, сэр, не прошло и трех минут, как над камином послышался какой-то вроде шорох; отец чуть-чуть приоткрыл глаза посмотреть, что там стряслось, и что же он видит? Старый сквайр вылезает из картины, да так запросто, будто плащ сбрасывает; ступил на каминную полку да и спрыгнул на пол. Первым делом вредный старикашка отколол такую подлянку, что хоть стой, хоть падай: он не сразу начал учинять безобразия, а сначала остановился, прислушался, спят ли оба караульных, а как понял, что все тихо, протянул руку, схватил бутылку виски да и отхлебнул добрую пинту. А потом, ваша милость, утолив свою жажду, поставил бутылку аккурат туда же, где она и была. И принялся разгуливать взад-вперед по комнате, на вид трезвехонький как стеклышко, словно и не он только что к бутылке прикладывался. И всякий раз, когда он проходил мимо отца, от него, прошу прощения у вашей милости, нестерпимо воняло серой, и оттого у отца душа в пятки уходила – он-то знал, что в аду топят печи именно серой, об этом ему преподобный Мерфи рассказывал, а уж кому и знать, как не ему, ведь он давно на тот свет отправился, упокой, Господи, его душу. И вот, ваша милость, призрак ходил-ходил по комнате да и прошел совсем рядом с отцом, и тогда, помилуй нас Господь, серой так повеяло, что у отца дух перехватило, и он зашелся кашлем – аж с кресла чуть не свалился.

Призрак остановился в двух шагах от отца и поглядел на него свысока.

– Хо-хо! – сказал сквайр. – Да это никак ты, Терри Нил! Как живется-можется?

– К вашим услугам, ваша милость, – заговорил отец, еле ворочая языком, потому что от страха был ни жив ни мертв. – Рад вас видеть сегодня, ваша милость.

– Теренс, – говорит сквайр, – ты человек уважаемый (и это чистая правда), трудолюбивый и трезвый, воистину образец трезвости для всего прихода, – говорит.

– Спасибо на добром слове, ваша милость, – говорит отец, набравшись храбрости. – Вы, как истинный джентльмен, всегда в речах были учтивы, упокой Господи вашу милость.

– Упокой мою милость? – рассвирепел призрак, аж лицо кровью налилось от возмущения. – Упокой мою милость? Ах ты, грубиян, – говорит, – жалкий гнусный невежа! Ты где свои манеры растерял? – говорит. – Если я и мертв, в том нет моей вины, – говорит, – и нечего меня тыкать в это носом при каждом удобном случае, не твоего это ума дело! – И как топнет ногой, аж половицы затрещали.

– Простите, – говорит отец. – Я человек простой, откуда мне, неучу, знать, как себя с призраками вести.

– Неуч ты и есть, – говорит сквайр. – Ну да ладно, – говорит. – Не для того я сюда взошел… то есть сошел, – (оговорка вроде бы малозначительная, но от отца она не ускользнула), – чтобы слушать твою болтовню или вести разговоры с тебе подобными. А теперь послушай, Теренс Нил, – говорит, – я всегда был добрым хозяином Патрику Нилу, твоему деду.

– Истинная правда, ваша милость, – говорит отец.

– И, более того, я всегда был джентльменом трезвым и добропорядочным, – говорит сквайр.

– Воистину, так оно и есть, – подтвердил отец, хоть и понимал, что врет, однако куда же тут деваться!

– При этом, – говорит призрак, – хоть голова у меня всегда была трезвая, трезвее, чем у многих, – по крайней мере у многих джентльменов, – говорит, – и хотя я временами вел себя как добропорядочный христианин и к беднякам всегда был добр и милосерден, – говорит, – тем не менее там, где я сейчас обретаюсь, мне приходится совсем не так легко, как я по праву рассчитывал.

– Вот жалость-то, – говорит отец. – Может, ваша милость желала бы перекинуться парой слов с отцом Мерфи?

– Придержи язык, мерзавец несчастный, – возмутился сквайр. – Не о душе я беспокоюсь, совсем не о душе. И как у тебя только хватило наглости заговаривать о душе с джентльменом вроде меня! И если мне захочется тут что-то уладить, – он хлопнул себя по бедру, – то я уж, будь покоен, обращусь к тем, кто разбирается в этом деле получше тебя, – говорит. – Не в душе тут дело, – говорит он и садится супротив отца. – Не душа меня тревожит, а вот что – правая нога, – говорит. – Та, что я сломал в Гленварлохе в тот день, когда загнал черного Барни.

Позже отец узнал, что так звали любимого коня, который пал под сквайром, когда тот пытался перескочить на нем через забор, тянувшийся вдоль долины.

– Надеюсь, – говорит отец, – ваша милость не сильно переживает, что сгубили его?

– Придержи язык, болван, – говорит сквайр, – и я тебе расскажу, почему нога меня беспокоит, – говорит, – Там, где я чаще всего обретаюсь, – говорит, – не считая коротких передышек, когда я заглядываю сюда перевести дух, – говорит, – мне приходится ходить пешком гораздо больше, чем я привык, – говорит, – и намного больше, чем я нахожу полезным для здоровья. Потому что, – говорит, – тамошний люд очень уважает простую холодную воду, оттого, наверно, что не может найти себе напиток получше. И в придачу погоды там стоят куда более жаркие, чем человеку приятно, – говорит. – И мне, – говорит, – поручено носить им эту воду. А мне самому если что и достается, то лишь сущие капли, – говорит. – И скажу я тебе, работа эта куда как тяжелая и утомительная, – говорит, – потому что у всех у них там глотки пересохли, и воду они выхлестывают куда быстрее, чем я успеваю приносить, – говорит. – А что уж совсем меня добивает, – говорит, – так это слабость в ноге, – говорит. – Так что давай, – говорит, – дерни разок-другой, как ты умеешь, да поставь ее на место, – говорит. – Вот, собственно, и все, зачем я к тебе явился.

– Как будет угодно вашей милости, – говорит отец – уж больно ему не хотелось пользовать призрака, – только вряд ли я посмею так обращаться с вашей милостью, – говорит. – Я ведь так поступаю только с людьми простыми, навроде меня самого.

– Не твоя забота, – говорит сквайр. – Вот тебе моя нога, – говорит он и поднимает свою конечность, – тяни сильней, сколько сил хватит, а откажешься, так я своей бессмертной силой твои собственные кости в порошок сотру, – говорит.

Отец услышал это и понял, что спорить без толку, так что ухватился за ногу покрепче да как дернет – раз, другой. Так тянул, что по лицу аж пот потек, благослови нас Бог.

– Тяни же сильней, дьявол тебя разрази! – кричит сквайр.

– Да уж я, ваша милость, стараюсь как могу, – говорит отец.

– Сильней же тяни! – требует сквайр.

Отец тянет-тянет его за ногу, чуть не лопается от натуги.

– Надобно немного взбодриться, – говорит сквайр, хотя выглядел очень даже бодрячком. – Хлебну-ка я глоток. – И протянул руку к бутылке. Но хоть и ловок он был, однако тут у него промашка вышла – не та бутылка попалась под руку. – Твое здоровье, Теренс, – говорит он. – Тяни же, тяни что есть мочи! – И с этими словами подносит ко рту бутылку со святой водой. Но едва только живительная водица оказалась у него на языке, испустил он дикий вопль, такой, что стены ходуном заходили, и рванулся прочь. Нога его от туловища отвалилась и у отца в руках осталась. Сиганул сквайр на стол, перекувырнулся и был таков. А отец пролетел спиной вперед с полкомнаты и плашмя повалился на пол.

Пришел он в себя только утром, когда сквозь щели в дребезжащих ставнях ярко светило солнышко, и обнаружил, что лежит на спине и сжимает в руках ножку большого старого кресла, вырванную с мясом из гнезда. Другой конец ножки глядел в потолок, а рядом как ни в чем не бывало крепко спал Ларри, наполняя гостиную оглушительным храпом. Тем же утром родитель мой пошел к отцу Мерфи и с того дня до самой смерти не пропустил ни одной исповеди, ни единой церковной службы. О случившемся рассказывал он редко, но потому-то люди ему и верили. Что же касается старого сквайра, призрака то бишь, то, говорят, с тех пор он больше не показывался. То ли святая водица не по вкусу пришлась, то ли без ноги ходить было несподручно.

Перевод Е. Токаревой