Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.

Лет шестьдесят тому назад, милях в двадцати к югу от древнего города Честера, стоял большой особняк, уже тогда казавшийся старомодным. Вокруг него раскинулось обширное поместье. Оно славилось густыми вековыми лесами, но, помимо суровой торжественности высоких деревьев и живописных холмов, мало что могло привлечь взгляд случайного путника. Над домом витала аура небрежения и упадка, тягостного мрака и меланхолии. По ночам, казалось, тьма сгущалась там сильнее, чем в окрестных местах, а когда над лощинами и перелесками всходила луна, в ее свете они наливались зловещим мерцанием, какое можно увидеть разве что над заброшенным погостом. И даже когда над верхушками раскидистых деревьев вставало солнце, его розовые лучи не могли развеять уныния, наполнявшего сердце при виде столь грустного пейзажа.

Этому старинному, грустному, заброшенному месту мы дадим название Грей-Форест – для ясности. В те времена имение принадлежало младшему сыну некоего дворянина, когда-то прославленного за талант и отвагу, но давно отошедшего в те края, где человеческая мудрость и смелость не стоят ничего. Старший представитель сего благородного семейства проживал в фамильном особняке в Сассексе, а младший сын, чью судьбу мы опишем на этих страницах, жил среди сумрачных древних лесов Грей-Фореста. В средствах он был весьма стеснен, по характеру замкнут и раздражителен.

Достопочтенный Ричард Марстон возрастом приближался к пятидесяти годам, однако в значительной мере сохранил следы мужественной красоты, которую ничуть не умаляли хорошо заметные следы дерзкой и страстной натуры. Лет восемнадцать назад он женился на красивой девушке из хорошей, но обедневшей семьи; в этом браке появились на свет двое детей, сын и дочь. Во времена нашей истории мальчик, Чарльз Марстон, учился в Кембридже, а его сестра, едва достигшая пятнадцати лет и проживавшая с родителями, оставалась под присмотром опытной гувернантки, которую порекомендовал им знатный родственник миссис Марстон. Она была родом из Франции, но прекрасно владела английским языком и, если не считать легкого акцента, придававшего ее речам особую прелесть, говорила не хуже любой урожденной англичанки. Эта молодая француженка была необычайно красива и привлекательна. Секретами ее несомненного влияния на мужские сердца, которые с первого взгляда поражали воображение, были не классически правильные черты лица, а выразительные темные глаза, светлая оливковая кожа, небольшие ровные зубы, улыбка с красивыми ямочками.

Состояние мистера Марстона, изначально не очень большое, было растрачено им в годы разгульной юности. От природы гордый и взыскательный, он остро ощущал унизительные последствия своей бедности. Его раздражала и ранила невозможность занять в своем графстве влиятельное положение, которое, как он считал, должно принадлежать ему по праву; он мучительно и долго лелеял в душе горькие обиды, реальные или воображаемые, которым подвергал его все тот же изобильный источник досад и унижений. Поэтому он мало контактировал с владельцами окрестных поместий, и даже это скудное общение было не из приятных; ибо, не имея возможности развлекать других в том стиле, какой он считал подобающим своим идеям или положению, он отвергал, насколько это было совместимо с хорошими манерами, любые приглашения гостеприимных соседей и из своего заброшенного парка глядел на окружающий мир угрюмо и дерзко.

Он был сильно стеснен в средствах и в связи с этим вынужден сильно ограничивать себя, однако унаследовал множество мнимых атрибутов былого величия, обретавших все более весомую значимость по мере исчерпания материальных признаков богатства. Особняк, в котором он жил, при всей своей старомодности был весьма величественным и, бесспорно, аристократичным; на стенах висели портреты знаменитых предков. Марстон сумел сохранить вокруг себя многочисленный и вполне благопристойный штат прислуги. Помимо этого, вокруг дома простиралось обширное поместье с охотничьим парком, где водились олени, и великолепный строевой лес, где он любил гулять. Гордость за эти владения помогала ему в некоторой степени смягчать горькие чувства от утраты былого богатства и значимости. К сожалению, давние привычки мистера Марстона не уменьшали, а лишь обостряли его досаду при виде стремительно тающего состояния. Он всегда отличался беспечностью, сладострастием и любовью к азартным играм. Его дурные наклонности сохранились и после исчезновения средств для их удовлетворения. Любовь к жене была не более чем одним из неистовых упрямых увлечений, какие у людей, склонных потакать своим прихотям, иногда приводят к женитьбе, однако редко длятся более нескольких месяцев. Миссис Марстон была женщиной благородной и великодушной. После долгих мук и разочарований, о которых никто не подозревал, она была вынуждена с горечью покориться своей несчастной судьбе. Чувства, когда-то наполнявшие радостью ее молодые дни, исчезли, и, как она с горечью догадывалась, навсегда. Вряд ли они когда-нибудь вернутся; и она, не жалуясь, никого не упрекая, смирилась с тем, что считала неизбежным. При взгляде на миссис Марстон невозможно было не заметить, что некогда поразительно красивая женщина превратилась в усталую, бледную, терзаемую глубоко спрятанной невысказанной печалью, она сохранила в лице и фигуре признаки благородной красоты и несравненного изящества, которыми в былые, более счастливые дни восхищались все, кто ее видел. Но столь же невозможно было в разговоре с ней, даже кратком, не услышать в мягкой, меланхоличной музыке ее голоса печальных отзвуков горя, сгубившего ее прежнюю красоту, неувядающих воспоминаний о былой любви и невозвратно ушедшем счастье.

Однажды утром мистер Марстон, по своему обыкновению, в ожидании почтальона, приносившего письма, прогуливался по широкой прямой аллее, обрамленной высокими деревьями. Встретив проворного вестника, он молча забрал у него почтовую сумку. Внутри было всего два письма – одно адресовалось «Мадемуазель де Баррас, дом м-ра Марстона», другое ему самому. Он взял оба, отпустил почтальона, вскрыл то, которое предназначалось ему, и на обратном пути к дому прочитал.

«Дорогой Ричард!

Ты, несомненно, помнишь, что я человек эксцентричный, а в последнее время, как мне говорят, стал склонен к ипохондрии. Не знаю, какому именно недугу я обязан внезапным желанием нанести тебе визит, но надеюсь, что ты согласишься меня принять. По правде сказать, дорогой Дик, мне хочется посмотреть ваши края и, признаюсь, заодно повидаться с тобой. Мне хочется познакомиться с твоей семьей; и, хоть мне и говорят, что здоровье мое пошатнулось, в свою защиту скажу, что хлопот со мной у вас будет мало. Я вполне способен сам о себе позаботиться и не нуждаюсь ни в уходе, ни в чем-то еще. Будь добр, доложи о моей просьбе миссис Марстон и сообщи мне ее решение. Серьезно, я понимаю, что у тебя, может быть, сейчас полон дом гостей или имеются другие обстоятельства, препятствующие моему вторжению. В таком случае дай мне знать об этом честно, дорогой Ричард, ибо я не стеснен во времени и вполне свободен в своих передвижениях, поэтому могу перенести свой визит на любое удобное тебе время.

Искренне твой и т. д.,

Уинстон Э. Беркли

P. S. Напиши мне в отель в Честере, там я, вероятно, буду к тому времени, когда это письмо дойдет до тебя».

– Как всегда, дурно воспитан и настырен! – сердито возгласил мистер Марстон, засовывая в карман нежеланное письмо. – Купается себе в богатстве и не имеет ни единого родственника более близкого, чем я, и еще прочнее связан со мной – нет, не симпатией, тьфу! – а воспоминаниями о давних временах, когда мы приятельствовали, но при этом оставляет меня без помощи, обрекая на многолетнее прозябание и муки, на жестокие удары судьбы и нескончаемые материальные трудности, а теперь намерен явиться в мой дом, в полной уверенности, что встретит радушный прием. Явится сюда, – продолжил он после долгой мрачной паузы, медленно шагая к дому, – чтобы собрать основу для сплетен следующего сезона – о женившемся закоренелом холостяке, о разорившемся красавце, о всеми отвергнутом обитателе чеширской глуши. – При этих словах он окинул окрестный унылый пейзаж полным ненависти взглядом. – Да, он желает увидеть здешние места пустынными и голыми, но я его разочарую. За свои деньги он может купить сердечный прием в какой-нибудь таверне, но будь я проклят, если проявлю к нему хоть каплю радушия.

Он снова раскрыл и пробежал глазами письмо.

– Ну да, нарочно сформулировал свою просьбу так, что я не смогу отказать, не нанеся обиды, – гневно продолжил он. – В таком случае пусть не винит никого, кроме себя, и обижается сколько хочет. Я сумею положить конец его веселому путешествию. Боже мой, до чего трудно жить, когда приходится выставлять свою бедность напоказ.

Сэр Уинстон Беркли носил титул баронета и обладал немалым состоянием. Эгоистичный и тщеславный, он был закоренелым холостяком. Когда-то они с Марстоном вместе учились в школе, и жестокий неумолимый нрав последнего вызывал у его товарища столь же мало уважения, сколь мало ценил его родич легкомысленного себялюбивого баронета. В детстве у них было слишком мало общих интересов, которые могли заложить основу дружбы или хотя бы взаимной симпатии. Беркли был беспечен, холоден и насмешлив; его кузен – ибо они приходились друг другу кузенами – завистлив, высокомерен и безжалостен. Их нежелание общаться друг с другом, естественным образом проистекающее из разницы характеров, за время учебы в Оксфорде сменилось откровенной враждебностью. Однажды в любовной интрижке Марстон обнаружил в своем кузене успешного соперника; это привело к жестокой ссоре, которую, не вмешайся вовремя друзья, он непременно довел бы до кровопролития. Со временем, однако, разрыв между ними постепенно сгладился, и молодые люди стали смотреть друг на друга с одинаковыми чувствами; в конце концов между ними снова установилось прежнее холодное безразличие.

С учетом вышесказанного, какие бы подозрения ни питал Марстон по поводу только что полученного неожиданного и крайне нежелательного предложения, у него не было причин жаловаться на то, что сэр Уинстон своим долгим отсутствием нарушил обязательства, проистекавшие из давней дружбы. Однако, решив отказать сэру Уинстону в приглашении, Марстон действовал не в порыве гнева или злости. Он хорошо знал баронета и понимал, что тот не питает к нему никаких добрых чувств и что причиной внезапного визита было что угодно, только не желание повидать старого друга. Поэтому он решил обойтись без тревог и расходов, вызванных этим крайне неприятным для него визитом, и раз и навсегда отказать баронету, причем сделать это в манере, достойной джентльмена, но при этом, как может догадаться читатель, нимало не заботясь о том, обидит ли отказ его беззаботного кузена.

Приняв это решение, Марстон вошел в просторный, но заметно обветшалый особняк, где его звали хозяином, и направился в гостиную, отведенную дочери. Там он и застал ее в компании хорошенькой французской гувернантки. Он поцеловал свое дитя и вежливо приветствовал ее молодую наставницу.

– Мадемуазель, – произнес он. – Я принес письмо для вас. Рода, – обратился он к своей прелестной дочери, – отнеси это матери и передай, что я просил прочитать его.

Он вручил ей только что полученное письмо, и девочка легким шагом убежала исполнять просьбу.

Если бы он внимательнее присмотрелся к выражению лица красивой француженки в тот миг, когда она посмотрела на врученное ей послание, то заметил бы мимолетные, но вполне отчетливые признаки волнения. Она торопливо спрятала письмо, вздохнула, и легкий румянец, коснувшийся ее щек, тотчас же исчез. Через мгновение она вновь обрела свое обычное спокойствие.

Мистер Марстон остался в комнате еще на несколько минут – пять, восемь или десять, нельзя сказать точно. По большей части он стоял на месте, ожидая возвращения своей посланницы или появления жены. Не дождавшись, пошел искать их сам; но за время ожидания его прежняя решимость поколебалась. Трудно понять, что на него повлияло, однако в конце концов он твердо решил, что сэр Уинстон Беркли должен стать его гостем.

Идя длинными коридорами, Марстон встретил свою супругу и дочь.

– Ну как, – спросил он, – ты прочитала письмо Уинстона?

– Да. – Она вернула ему листок. – И какой же ответ ты, Ричард, намерен ему дать?

Она хотела было высказать свое предположение, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что даже такой мельчайший намек на совет может разозлить ее холодного и властного господина.

– Я подумал и решил пригласить его, – ответил он.

– Ох! Боюсь – то есть надеюсь, – что наше скромное хозяйство придется ему по вкусу, – сказала она с невольным удивлением, так как почти не сомневалась, что ее муж в столь стесненных обстоятельствах предпочел бы уклониться от визита давнего друга.

– Если наша скромная пища его не устроит, – угрюмо отозвался Марстон, – может уехать, когда захочет. Мы, бедные джентльмены, постараемся оказать ему достойный прием. Я все обдумал и решил.

– И когда же, дорогой Ричард, ты намерен назначить ему дату приезда? – поинтересовалась она с понятным беспокойством, догадываясь, что в хозяйстве, где претензий гораздо больше, чем возможностей, вся тяжесть домашних хлопот ляжет на ее плечи.

– Пусть приезжает когда захочет, – отозвался он. – Полагаю, тебе не составит труда приготовить ему комнату к завтрашнему или послезавтрашнему дню. Я отвечу ему с сегодняшней почтой и напишу, чтобы приезжал как можно скорее.

Произнеся это холодным и решительным тоном, он ушел, видимо не желая, чтобы его терзали дальнейшими расспросами. В полном одиночестве он направился в самую далекую часть своего заброшенного парка, где его никто не мог побеспокоить. Он часто проводил там целые дни, охотясь на кроликов. Там, за любимым занятием, о коем он время от времени извещал далеких домочадцев беспорядочными выстрелами, мы его на время и оставим.

Миссис Марстон отдала распоряжения и, когда подготовка к событию столь непривычному, как долгий визит постороннего гостя, началась полным ходом, удалилась в свой будуар – место, где она привыкла проводить долгие часы в терпеливом, но горьком страдании, незаметном чужому глазу и скрытом от всех, кроме Сердцеведца Бога, которому принадлежит и милость, и месть.

У миссис Марстон было всего двое друзей, с которыми она могла обсуждать все, что лежало на сердце, и в первую очередь холодность супруга – печаль, которую не смогло исцелить даже время. От детей она эту горесть тщательно скрывала, ни разу не высказав ни единой жалобы. Она бы скорее погибла, чем позволила себе дать им хоть малейший повод обвинить отца. Друзьями, которые, хоть и в разной степени, могли понять ее чувства, были, во-первых, почтенный священник, преподобный доктор Денверс, частый гость в Грей-Форесте, где своими простыми манерами, добронравием и сердечной мягкостью завоевал любовь всех обитателей, кроме самого хозяина, и удостоился даже его уважения. Второй была не кто иная, как молодая французская гувернантка мадемуазель де Баррас, охотно выражавшая сочувствие и дававшая советы, в которых миссис Марстон находила немалое утешение. В обществе этой юной леди она обретала спокойствие и радость, сравнимые разве что со счастьем от общения с дочерью.

Мадемуазель де Баррас происходила из благородной, но обедневшей французской семьи, и неуловимое изящество и внутреннее достоинство говорили, вопреки стесненным обстоятельствам, о чистоте ее происхождения. Она получила хорошее воспитание, обладала тонкой восприимчивостью и чувствительностью, той готовностью приспосабливаться к перепадам настроения собеседника, которую мы называем тактом, и, кроме того, была одарена природной грацией и самыми располагающими манерами. Коротко говоря, в качестве компаньонки она не знала себе равных; и, с учетом печальных обстоятельств ее собственной судьбы и трагической истории ее семейства, когда-то богатого и благородного, сочетание всех этих качеств превращало ее в особу необычайно интересную. Благодаря своему характеру и происхождению мадемуазель де Баррас сумела завоевать расположение миссис Марстон, и между ними возникли близость и доверие куда более тесные, чем обычно связывают участников подобных отношений.

Едва миссис Марстон успела расположиться в своей комнате, как за дверью послышались легкие шаги, раздался тихий стук, и вошла мадемуазель де Баррас.

– О мадемуазель, как мило! Какие красивые цветы! Прошу, садитесь, – тепло улыбнулась леди, принимая из изящных пальчиков иностранки небольшой букет, старательно ею собранный.

Мадемуазель села и вежливо поцеловала руку хозяйке. Если сердце истерзано печалью, любая мелочь – случайное слово, взгляд, мимолетное проявление доброты – пробуждает в нем благодарность. Так случилось с букетом и поцелуем. Миссис Марстон была тронута, ее глаза наполнились слезами. Она признательно улыбнулась своей смиренной компаньонке, от этой улыбки слезы сами собой хлынули из глаз, и несколько минут она молча плакала.

– Моя бедная мадемуазель, – выдавила наконец она. – Вы очень, очень добры.

Мадемуазель ничего не сказала, лишь опустила глаза и сжала руку несчастной госпожи.

Видимо, чтобы прервать неловкое молчание и придать разговору более жизнерадостный тон, гувернантка с внезапной веселостью заявила:

– Итак, мадам, у нас ожидается гость. Мне рассказала Рода. Он, кажется, баронет?

– Да, мадемуазель. Сэр Уинстон Беркли, лондонский джентльмен, кузен мистера Марстона, – таков был ответ.

– Ого! Кузен! – воскликнула юная леди с чуть большим удивлением, чем требовалось. – Кузен? Да, это веская причина для визита. Прошу вас, мадам, расскажите о нем; я очень боюсь незнакомцев, особенно тех, кого можно назвать светскими людьми. О дорогая миссис Марстон, я недостойна находиться здесь, он сразу поймет это. Мне очень, очень страшно. Пожалуйста, расскажите о нем.

Она произнесла это так бесхитростно, что ее более старшая подруга улыбнулась и, пока мадемуазель перебирала цветки в только что подаренном букете, добросердечно пересказала ей все, что знала о сэре Уинстоне Беркли, что по большей части не превышало тех сведений, которые уже изложены выше. Когда она закончила, молодая француженка еще некоторое время сидела молча, перебирая цветы. Но вдруг глубоко вздохнула и покачала головой.

– Мадемуазель, вы, кажется, встревожены, – с добротой в голосе подметила миссис Марстон.

– Я задумалась, мадам. – Она опять глубоко вздохнула, не поднимая глаз от букета. – Вспомнила то, что вы говорили мне неделю назад. Увы!

– Я уже и не помню, что я говорила вам, моя добрая мадемуазель. Надеюсь, ничего такого, что могло бы вас огорчить. По крайней мере, я не намеревалась вас обидеть, – попыталась утешить ее госпожа.

– Нет, мадам, конечно, не намеревались, – печально отозвалась юная француженка.

– Тогда в чем же дело? Может быть, вы неправильно меня поняли; в таком случае я постараюсь объяснить свои слова, – ласково сказала миссис Марстон.

– О мадам, вы думаете… Вам кажется, что я приношу несчастье, – медленно, дрожащим голосом ответила юная леди.

– Приносите несчастье? Дорогая мадемуазель, это для меня неожиданность, – возразила ее собеседница.

– Я… Вот что я хочу сказать, мадам. Вам кажется, что ваши несчастья начались или хотя бы усилились, с тех пор как сюда приехала я, – покорно объяснила француженка. – И хотя вы слишком добры, чтобы открыто ставить это мне в упрек, все же, наверное, вам кажется, что я как-то связана с вашими бедами.

– Дорогая мадемуазель, гоните от себя подобные мысли. Вы ко мне несправедливы. – Миссис Марстон накрыла ладонью руку подруги.

Помолчав, хозяйка продолжила:

– Я вспомнила, о чем вы говорите, дорогая мадемуазель. О том, что человек, который мне дороже всего на свете, все сильнее отдаляется от меня. О первом и самом горьком в моей жизни разочаровании, которое с каждым днем становится все безнадежнее.

Миссис Марстон умолкла, и после недолгой паузы гувернантка сказала:

– Я и сама очень суеверна, мадам, поэтому мелькнуло в мыслях, что вы видите во мне предвестницу беды, и эта мысль меня очень огорчила. Огорчила так сильно, что я даже собиралась уехать от вас, мадам; теперь могу откровенно сказать об этом. Но вы развеяли мои сомнения, и я снова счастлива.

– Дорогая мадемуазель! – Леди встала и поцеловала в щеку свою смиренную подругу. – Никогда, никогда больше об этом не говорите! Бог свидетель, у меня слишком мало друзей, чтобы я могла легко расстаться с самой доброй и нежной из них. Вы даже не представляете, какое утешение я нахожу в вашем теплом сочувствии, как я ценю вашу привязанность, моя бедная мадемуазель.

Юная француженка встала, опустив глаза, и радостно улыбнулась, показав ямочки на щеках. Миссис Марстон поднялась вместе с ней, поцеловала, и та робко ответила на объятия своей доброй госпожи. На миг ее гибкие руки обвили стан почтенной леди, и гувернантка прошептала:

– О мадам, вы меня утешили! Теперь я счастлива!

Если бы в этот миг ангел-разоблачитель Итуриил тронул своим небесным копьем юную красавицу, исполненную благодарности и любви, сохранила бы она свой непорочный облик? Внимательный зритель заметил бы странный огонек, блеснувший в ее глазах. По ее лицу пробежала тень, и в тот миг, когда она, обвив руками шею доброй леди, шептала: «О мадам, вы меня утешили! Теперь я счастлива!» – выражение ее лица было далеко не ангельским. На краткий миг внимательный зритель непременно заметил бы змею, гибкую и яркую, которая обвила кольцами свою благодетельницу и тихо шепчет ей на ухо.

Через несколько мгновений мадемуазель снова очутилась одна в своей комнате. Она закрыла дверь на засов, взяла из несессера полученное утром письмо, опустилась в кресло и внимательно прочитала. Чтение прерывалось долгими периодами глубоких раздумий; проведя за этим занятием целый час, она тщательно запечатала письмо, убрала его обратно в несессер и, разгладив лоб и весело улыбнувшись, пригласила свою прелестную ученицу на прогулку.

Перенесемся же на несколько дней вперед и сразу перейдем к приезду сэра Уинстона Беркли, произошедшему, как и положено, вечером назначенного дня. Баронет вышел из своей кареты незадолго до часа, когда обитатели Грей-Фореста вместе усаживались за ужин. Посвятив несколько минут приведению себя в порядок при помощи опытного лакея, сей достойный джентльмен стал готов во всей красе появиться перед семейным собранием.

Сэр Уинстон Беркли был джентльменом до мозга костей. Довольно высокий, хорошо сложенный, он держался легко и беззаботно. В его лице имелось что-то неуловимо аристократическое, хотя годы оставили на нем более сильный отпечаток, чем можно было ожидать. Но сэр Уинстон был сластолюбцем, и, как он ни старался скрыть следы излишеств, они все равно были хорошо заметны на лице пятидесятилетнего красавца. Одетый с иголочки, веселый и жизнерадостный, он, едва переступив порог, почувствовал себя как дома. Разумеется, истинной сердечности тут не было и в помине; но мистер Марстон, как и подобает человеку с хорошим воспитанием, заключил родственника в объятия, и баронет, кажется, был готов подружиться со всеми присутствующими и проявить довольство всем, что происходит. Войдя в гостиную, он завел веселый разговор с мистером и миссис Марстон и их очаровательной дочерью. Не прошло и пяти минут, как появилась мадемуазель де Баррас. Она шагнула к миссис Марстон, и сэр Уинстон, поднявшись, окинул ее взглядом, полным восхищения, и вполголоса спросил Марстона:

– А это кто?

– Это мадемуазель де Баррас, гувернантка моей дочери и компаньонка миссис Марстон, – сухо представил Марстон.

– Ага! – воскликнул сэр Уинстон. – Я так и думал, что вас дома всего трое, и не ошибся. Ваш сын учится в Кембридже; я слышал это от нашего старого друга Джека Мэнбери. У Джека сын тоже там. Право слово, Дик, кажется, всего неделя прошла с тех пор, как мы вместе сидели там за партами.

– Да. – Марстон мрачно глядел в огонь, как будто в дыму и мерцании видел призраки впустую потраченного времени и упущенных возможностей. – Но знаешь, Уинстон, я не люблю оглядываться на те времена. Прошлое для меня – череда неудач и дурных событий.

– Да что ты за свинья неблагодарная! – весело вскричал сэр Уинстон, обернулся спиной к огню и окинул взглядом просторную и красивую, хоть и несколько запущенную комнату. – Я уже хотел было поздравить тебя с обладанием лучшим парком и благороднейшим поместьем во всем Чешире, а ты вдруг начал ворчать. Право же, Дик, в ответ на твое хныканье могу только сказать, что мне тебя совсем не жалко, потому что на свете очень много людей, которые искренне позавидовали бы тебе.

Вопреки его бодрым заверениям, Марстон хранил угрюмое молчание. Однако уже подали ужин, и небольшая компания заняла свои места за столом.

– Прости, Уинстон, не могу предложить тебе никаких развлечений, – сказал Марстон. – Разве что рыбалка тут хорошая, если ты ею увлекаешься. В твоем распоряжении три мили ручья, в котором прекрасно ловится форель.

– Дорогой друг, я простой лондонец, – ответствовал сэр Уинстон. – У меня нет никаких особых увлечений, я их никогда не пробовал и не хочу начинать. Нет, Дик, мне куда больше по вкусу прогулки на свежем воздухе по твоим замечательным окрестностям. Три года назад, когда я был в Руане…

– В Руане? Мадемуазель наверняка выслушает вас с большим интересом. Она там родилась, – перебил Марстон, взглянув на француженку.

– Да… В Руане… Да, – заметно смутилась мадемуазель.

Сэр Уинстон, кажется, на миг тоже растерялся, но быстро пришел в себя и стал излагать детали своих приключений в этом славном нормандском городе.

Марстон хорошо знал сэра Уинстона и пришел к совершенно правильному выводу, что долгие путешествия по свету могли лишь усилить его эгоизм и ожесточить сердце, однако вряд ли были способны улучшить его характер, изначально недостойный и бесчувственный. Больше того, он знал, что его богатый кузен имел настоящий талант на мелкие хитрости, при помощи которых человек праздный и легкомысленный маскирует свои неприглядные проделки; и что сэр Уинстон никогда ничего не предпримет без конкретных намерений, в центре которых всегда стоит его собственное удовольствие.

Этот визит сильно озадачил Марстона и даже вселил смутную тревогу. Не кроются ли в его правах на Грей-Форест какие-либо тайные изъяны? Ему смутно вспоминались некие неприятные сомнения: в детстве он слышал в семье перешептывания о чем-то подобном. Так ли это? И мог ли баронет совершить свой неожиданный визит, просто чтобы лично изучить состояние поместья, которое скоро перейдет в его законное владение? Природа этих подозрений хорошо отражает мнение Марстона о характере своего кузена. Время от времени он терзался этими сомнениями; однако, стоило ему вспомнить о мимолетном, но необъяснимом смятении мадемуазель де Баррас при упоминании о Руане – смятении, которое на миг разделил даже сам баронет, – как в темных глубинах его разума зарождались подозрения совсем иного рода. Он терялся в догадках и иногда даже сожалел, что согласился принять кузена в своем доме.

Хотя сэр Уинстон вел себя так, словно был уверен, что в Грей-Форесте его считают самым желанным гостем, на самом деле он прекрасно понимал истинные чувства владельца поместья. И если он поставил себе целью задержаться как можно дольше и хотел, чтобы радушные хозяева тоже пожелали отложить его отъезд, то, без сомнения, предпринял для этого самые действенные меры.

По вечерам небольшая обеденная компания расходилась часов в десять, и сэр Уинстон удалялся в свои комнаты. Ему не составило труда уговорить Марстона на тихую партию в пикет. И в своих покоях, блаженно расслабившись в халате и шлепанцах, он засиживался с хозяином за карточной игрой иногда до часу-другого пополуночи. Сэр Уинстон был неимоверно богат и не стеснялся в расходах. Ставки, на которые шла игра, постепенно росли, доходя до немалых размеров, однако в его глазах не стоили даже упоминания. Марстон, напротив, был беден и играл со взором рыси и аппетитом акулы. Легкость и добродушие, с которыми сэр Уинстон проигрывал значительные суммы, не остались без одобрения его партнера, собиравшего золотой урожай, как легко понять, безо всякого сожаления и урона для своей гордости и независимости. Если он иногда и подозревал, что гость проигрывает с гораздо большей охотой, чем выигрывает, то старался не замечать этого и вечер за вечером требовал продолжения партии, якобы предоставляя сэру Уинстону шанс отыграться; иными словами, ждал его новых проигрышей. Все это вполне устраивало Марстона, и постепенно он стал относиться к гостю гораздо радушнее, чем вначале.

Но однажды произошел случай, неожиданным образом поколебавший эти дружеские отношения. Здесь следует упомянуть, что двери спальни мадемуазель де Баррас выходили в длинный коридор. К ним примыкали две гардеробные, тоже выходившие в коридор, но не используемые и не меблированные. С каждой стороны в тот же самый коридор выходили двери еще пяти или шести комнат. Описав обстановку, можем переходить к рассказу о происшествии. В один из дней случилось так, что Марстон, отправившись порыбачить в ручье, протекавшем через его парк и находившемся на значительном расстоянии от дома, неожиданно вернулся за какой-то забытой снастью. Торопливо шагая по вышеописанному коридору в свои комнаты, он вдруг заметил, что дверь одной из неиспользуемых гардеробных неслышно приоткрылась и изнутри вышел сэр Уинстон Беркли. При этом Марстон оказался совсем рядом с ним, и сэр Уинстон инстинктивно отпрянул, словно хотел спрятаться обратно. В то же время острый слух хозяина отчетливо уловил шелест шелковых одежд и тихие шаги – кто-то на цыпочках торопливо удалялся из пустой гардеробной. Сэр Уинстон смущенно потупился, насколько это возможно для светского человека. Марстон резко остановился и окинул гостя пристальным взглядом.

– Дик, ты меня застукал за изучением твоего дома. – Баронет с видимым усилием стряхнул с себя смущение. – Ты ведь знаешь, я человек любопытный. Открытая дверь красивого старого особняка – соблазн, перед которым…

– Обычно эта дверь закрыта и должна оставаться таковой, – сухо перебил Марстон. – Внутри нечего рассматривать, только пыль да паутина.

– Прошу прощения. – Сэр Уинстон заметно приободрился. – Ты забыл про вид из окна.

– Ах да, вид. Верно, вид отсюда хороший. – Марстон постарался вернуться к своей привычной манере разговора; при этом он небрежно открыл дверь и вошел вместе с сэром Уинстоном. Они встали у окна, молча разглядывая пейзаж, но при этом ни тот ни другой ничего не видели перед собой.

– Да, вид и правда хороший. – Отворачиваясь, Марстон украдкой окинул комнату быстрым взглядом. Дверь в покои француженки была закрыта, но неплотно. Этого хватило с лихвой; выходя из комнаты, Марстон еще раз пригласил гостя с собой, но, судя по тональности голоса, он вряд ли понимал смысл собственных слов.

Он нерешительно направился к своей комнате, но потом развернулся и спустился по лестнице. В вестибюле ему повстречалась его прелестная дочь.

– А, Рода! – сказал он. – Ты сегодня уже выходила погулять?

– Нет, папа; погода очень хорошая, пожалуй, пойду сейчас.

– Да, пойди, и пусть тебя сопровождает мадемуазель. Слышишь, Рода, пусть мадемуазель пойдет с тобой. И отправляйтесь не мешкая.

Через несколько минут Марстон, стоя у окна в гостиной, увидел, как Рода и элегантная француженка вместе шли к лесу. Оставаясь невидимым, он мрачно смотрел им вслед, пока они не скрылись среди деревьев. Потом со вздохом отвернулся от окна и снова поднялся по парадной лестнице.

«Я разгадаю эту тайну, – говорил он себе. – Разоблачу заговор, если он есть, и выведу их на чистую воду. Отвечу им их же собственным оружием; хитростью на хитрость, интригой на интригу, двуличием на двуличие».

Он очутился в длинном коридоре, о котором мы только что рассказали, быстро огляделся по сторонам и, убедившись, что его не побеспокоит ничей случайный взгляд, смело вошел в комнату мадемуазель. На столе лежал ее несессер для письменных принадлежностей. Он был заперт; Марстон спокойно взял его в руки, отнес в свою комнату, запер дверь и, взяв две-три связки ключей, осторожно перепробовал десятка полтора; почти отчаявшись в успехе, нашел наконец нужный ключ, повернул и раскрыл несессер.

В ходе этой постыдной работы Марстона поддерживала некая вспышка бурного увлечения, но при виде раскрытого несессера он испуганно вздрогнул. Когда его настойчивому взгляду открылись нарушенные тайны взломанного хранилища, ему стало совестно. Как он мог опуститься до столь бесчестного шпионажа! На миг устыдившись, он вознамерился было запереть несессер и вернуть его на место, не завершив задуманного предательства; но мимолетное колебание быстро угасло, его сменило жгучее желание довершить начатое. Виноватые глаза и жадные руки торопливо изучили спрятанные в шкатулке секреты нормандской красавицы.

– Ага! Вот и оно! – воскликнул Марстон, обнаружив письмо – то самое, которое он своими руками вручил мадемуазель де Баррас всего несколько дней назад. – Почерк изменен, но кажется мне знакомым; ну-ка, посмотрим.

Он вскрыл письмо. Оно состояло всего из нескольких строчек; Марстон прочитал его затаив дыхание. Сначала он побледнел, потом на лицо опустилась тень, еще и еще одна, все темнее и темнее, словно воздух над ним почернел от ядовитых испарений. Марстон ничего не сказал, лишь испустил долгий вздох и с мертвенной суровостью на лице свернул письмо, положил обратно и запер несессер.

Разумеется, мадемуазель де Баррас, вернувшись с прогулки, обнаружила все вещи в своей комнате на своих местах, там же, где она их оставила. Пока юная леди занималась вечерним туалетом, готовясь к обеду, и пока сэр Уинстон Беркли терзался размышлениями о том, были ли мрачные взгляды, которые Марстон бросал на него при утренней встрече в коридоре, всего лишь плодами его воображения или же представляли собой суровую реальность, сам Марстон в одиночестве разгуливал по самым темным и диким закоулкам своего парка, преследуемый нечестивыми мыслями и, возможно, иными злыми сущностями, обитающими, как мы знаем, «в развалинах». Его окутала тьма и прохлада ночи. Какие страшные спутники сопровождали его в скитаниях! Ночные тени стремительно сгущались, и с каждым шагом его все сильнее охватывало ощущение близости зла; вдоль тропы, по которой он шел, клубились чудовищные видения, и ему казалось, что они охотятся на него, как он сам нередко охотился на кроликов; чувства эти сдавливали ему душу смутным, доселе неведомым страхом; он пытался прогнать скверные мысли, сопровождавшие его весь день, но не мог, и они преследовали его с неотвязной дерзкой настойчивостью, пугали, приводили в ярость. Он торопливо, словно убегающий преступник, зашагал домой.

Обладая столь важной уликой, Марстон не был полностью удовлетворен, хотя и приближался к этому. На тайком прочитанном письме, терзавшем мысли весь день, не было подписи; но, независимо от почерка, который, несмотря на попытки его изменить, казался знакомым, в тексте письма, при всей краткости, скрывались и другие намеки, в совокупности с некоторыми обстоятельствами весомо подтверждавшие его подозрения. Однако он решил не спешить и еще раз проверить свои выводы, а до тех пор постараться не выдать своими поступками ни мрачных подозрений, ни горьких мыслей. Обман в обоих своих проявлениях – притворстве и утаивании – давался ему легко. Привычная сдержанность и хмурость скроют мимолетные случайные проявления внутренних тревог, которые у любого другого человека могли бы считаться подозрительными или необъяснимыми.

Торопливая прогулка хоть и дала выход внутренним переживаниям, терзавшим его большую часть дня, однако запачкала и привела в беспорядок одежду, придавая своему владельцу вид измученный и диковатый, поэтому он, закрывшись у себя в комнате, был вынужден быстро и тщательно привести себя в порядок.

За ужином мистер Марстон был в непривычно хорошем расположении духа. Они с сэром Уинстоном непринужденно беседовали на самые разные темы, от серьезных до веселых. Среди них возникла неисчерпаемая тема распространенных суеверий, особенно загадочных пророчеств судьбы, часто исполняющихся в последующие годы.

– Между прочим, Дик, эта тема для меня довольно неприятна, – заметил сэр Уинстон.

– Почему? – спросил хозяин.

– А разве не помнишь? – удивился баронет.

– Нет, не понимаю, на что ты намекаешь, – искренне ответил Марстон.

– Помнишь, как мы учились в Итоне? – допытывался сэр Уинстон.

– Да, конечно.

– Ну? – продолжал гость.

– Честно говоря, не припомню никаких пророчеств, – признался Марстон.

– Разве ты забыл, как цыганка предсказала, что я умру от твоей руки, Дик?

– Ха-ха-ха! – вздрогнув, рассмеялся Марстон.

– Припоминаешь теперь? – нажимал его собеседник.

– Да, кажется, припоминаю, – отозвался Марстон. – Но у меня в голове крутится еще одно предсказание, его тоже сделала цыганка. Помнишь, в Аскоте девчонка нагадала, что я стану лорд-канцлером Англии и в придачу герцогом?

– Да, Дик! – весело ответствовал сэр Уинстон. – Может быть, сбудутся оба этих предсказания, а может, ни одно из них. В таком случае не восседать тебе на мешке с английской шерстью!

Вскоре обед закончился. Сэр Уинстон и хозяин, как обычно, пошли играть в пикет, а миссис Марстон, по своему обыкновению, удалилась в будуар, чтобы заняться бумагами, счетами и прочими делами домашнего хозяйства.

За этим занятием ее побеспокоил вежливый стук в дверь, и на пороге появился пожилой слуга, очень давно работавший у мистера Марстона.

– Здравствуйте, Мертон. Что привело вас сюда?

– Знаете, мэм, хочу предупредить: я намереваюсь уйти со службы, мэм, – ответил он с уважением, но решительно.

– Уйти от нас, Мертон! – эхом отозвалась хозяйка. Его желание удивило и огорчило ее, ибо этот человек служил ей верой и правдой много лет и пользовался ее симпатией и доверием.

– Да, мэм, – повторил он.

– Почему же, Мертон? Случилось что-нибудь неприятное для вас? – стала расспрашивать леди.

– Нет, мэм, ничего такого, – искренне ответил он. – Мне не на что жаловаться, совсем не на что.

– Может быть, вы надеетесь устроиться лучше, уйдя от нас? – предположила его хозяйка.

– Нет, мэм, и в мыслях не было. – Казалось, он вот-вот разразится слезами. – Но, мэм… на меня с недавних пор что-то такое нашло, ничего не могу с собой поделать, но мне думается, мэм, что, если я останусь здесь… с нами со всеми случится… что-то очень плохое. Вот, мэм, вся как есть чистая правда.

– Это очень глупо, Мертон. Какая-то детская фантазия, – ответила миссис Марстон. – Вам здесь нравится, и после ухода вам не станет лучше. И вдруг из-за какого-то нелепого суеверия вы решаете все бросить и уйти от нас. Нет, нет, Мертон, подумайте хорошенько и, если после размышлении вы все-таки захотите покинуть дом, поговорите с хозяином.

– Спасибо, мэм, да благословит вас бог. – И слуга отбыл.

Миссис Марстон позвонила в колокольчик, вызывая горничную, и удалилась в свою комнату.

– Не знаете ли вы, – спросила она, – не случалось ли за последнее время что-то такое, что могло огорчить Мертона?

– Нет, мэм, ничего такого не знаю. Но он и правда с недавних пор сильно изменился, – ответила горничная.

– Он ни с кем не ссорился? – допытывалась хозяйка.

– Нет, мэм, он никогда ни с кем не ссорится. Всегда молчит, себе на уме, – ответила служанка.

– Но вы сказали, что он сильно изменился, – продолжала леди, ибо ей показалось, что на протяжении короткого разговора в манерах старого слуги появилось нечто странное и неприятное. Он как будто бы хранил какой-то страшный секрет, о котором очень хотел бы рассказать, но не отваживался.

– В чем же заключаются упомянутые вами перемены? – продолжала расспросы миссис Марстон.

– Понимаете, мэм, он словно боится чего-то или печалится, – объяснила служанка. – Сидит молча по целому часу, время от времени качая головой, словно хочет от чего-то избавиться.

– Бедняжка! – воскликнула леди.

– И еще: когда мы все собираемся за столом, он вдруг встает и уходит; и Джем Боулдер, тот, что спит в соседней с ним комнате, говорит, что в любом часу ночи, стоит только заглянуть в окошко между комнатами, можно увидеть мистера Мертона, стоящего на коленях возле кровати, то ли молящегося, то ли плачущего; но ясно одно – он, бедняга, очень несчастен.

– Странно это все, – сказала леди, помолчав. – Но думаю и надеюсь, все это окажется не более чем небольшим нервным расстройством.

– Да, мэм, я тоже надеюсь, что дело тут не в терзающих его угрызениях совести, – сказала горничная.

– У нас нет причин подозревать его в чем-то плохом, – сурово произнесла миссис Марстон. – Напротив, он всегда был человеком предельно порядочным.

– Да, конечно, – подтвердила служанка. – Упаси меня господи сказать или подумать о нем что-нибудь дурное. Но я, мэм, просто говорю то, что у меня на уме, и не хочу никому навредить.

– И давно вы замечаете в Мертоне эти прискорбные перемены? – поинтересовалась леди.

– С недавних пор, мэм, – ответила девушка. – Может, неделю, может, чуть больше – по крайней мере, как это стало заметно.

В тот вечер миссис Марстон больше не вела расспросов. Но хоть она и отнеслась к делу довольно легко, все же оно болезненно завладело ее воображением и оставило в душе неопределенный зловещий отпечаток, какой у людей с чувствительным складом ума может предвосхищать приближение неведомых бедствий.

Следующие два-три дня все шло как обычно, без происшествий. По окончании этого краткого перерыва внимание миссис Марстон вернулось к таинственному стремлению верного слуги покинуть дом. Мертон опять предстал перед ней и повторил те же объяснения.

– Знаете, Мертон, все это очень странно, – сказала леди. – Вам здесь нравится, и все-таки вы желаете уйти. Что я должна думать?

– Ох, мэм, – вздохнул слуга. – Мне очень плохо, я весь извелся. Не могу рассказать вам, мэм, честное слово, не могу!

– Если что-нибудь тяготит вашу душу, Мертон, можете поговорить с нашим дорогим священником, доктором Денверсом, – посоветовала леди.

Слуга опустил голову и погрузился в мрачные размышления; потом решительно заявил:

– Нет, мэм, это не поможет.

– Прошу вас, Мертон, скажите, когда вас впервые посетило это желание? – спросила миссис Марстон.

– С тех пор как приехал сэр Уинстон Беркли, мэм, – таков был ответ.

– Сэр Уинстон вас чем-то обидел? – продолжала хозяйка.

– Ничего подобного, мэм, – отозвался слуга. – Он очень добрый джентльмен.

– Тогда, может быть, виноват его слуга? Что он за человек? Достоин ли уважения? – продолжала она расспросы.

– Более чем кто-либо. – Слуга опустил голову.

– Я хочу понять, связано ли ваше желание уйти с сэром Уинстоном или его слугой, – настаивала миссис Марстон.

Слуга помедлил с ответом и неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Если не хотите, Мертон, можете не отвечать, – разрешила она.

– Да, мэм, тут они оба замешаны, – через силу ответил он.

– Не понимаю, – сказала она.

Мертон еще немного поколебался.

– Тут дело в том, мэм, что слуга сэра Уинстона мне кое-что сказал, – произнес он с заметным волнением.

– Ладно, Мертон, – вздохнула хозяйка. – Я больше не буду вас расспрашивать. Но должна отметить, что, поскольку его слова, какими бы они ни были, привели вас в такое волнение, мне кажется, они связаны с безопасностью или с интересами одного человека – не могу сказать кого. В таком случае ваш долг – немедленно известить о случившемся всех, кого это касается.

– Нет, мэм, то, что я узнал, не затронет никого, кроме меня. Другие тоже слышали это, но никто не обратил внимания и не задумался. Не могу больше ничего сказать, мэм, но я очень страдаю и горюю.

При этих словах он горько заплакал.

Миссис Марстон подумала, что, возможно, он сильно повредился рассудком, и она решила поделиться своими подозрениями с мужем. А уж он пусть поступит как считает нужным.

– Не волнуйтесь так, Мертон, я поговорю с вашим хозяином; и можете быть уверены, у меня не возникло ни малейших сомнений в вашей искренности, – очень ласково произнесла миссис Марстон.

– О мэм, вы слишком добры, – проговорил бедняга сквозь рыдания. – Вы, мэм, совсем меня не знаете; до недавнего времени я и сам себя не понимал. Я очень несчастен. Сам себя боюсь, мэм, ужасно боюсь. Видит бог, лучше бы мне умереть на месте.

– Мертон, мне вас очень жалко, – сказала миссис Марстон. – Тем более что я ничем не могу облегчить ваши страдания. Лишь только, как я уже сказала, поговорить с вашим хозяином, он вас отпустит и устроит все, что должно быть сделано.

– Да благословит вас бог, мэм. – С этими словами слуга, все еще сильно взволнованный, ушел.

Мистер Марстон обычно проводил первую половину дня за активными занятиями, и его жена, предполагая, что в этот час он находится где-то далеко от дома, пошла в комнаты к «мадемуазель», располагавшиеся в другом конце просторного дома, чтобы поделиться с ней рассказом о странной просьбе Мертона.

Дойдя до двери мадемуазель де Баррас, она услышала доносящиеся изнутри взволнованные голоса. Миссис Марстон в изумлении остановилась. Голоса принадлежали ее супругу и мадемуазель. В испуге и недоумении она толкнула дверь и вошла. Ее муж сидел, одной рукой сжимая подлокотник кресла, а другую, яростно сжатую в кулак, протянул к несессеру, стоявшему на столе. На потемневшем лице бушевали бешеные страсти, а взгляд был устремлен на француженку, стоявшую чуть поодаль с виноватым и умоляющим видом.

Для миссис Марстон картина была столь неожиданная и ужасающая, что она на несколько секунд замерла, не дыша, и лишь переводила полный ужаса взгляд с мужа на француженку и обратно. На несколько секунд все три фигуры этой странной группы застыли, словно окаменев от ужаса. Потом миссис Марстон отважилась заговорить; однако с ее шевельнувшихся губ не слетело ни звука, и она, потеряв последние силы, в полуобморочном состоянии рухнула в кресло.

Марстон встал, бросив свирепый взгляд на юную француженку, и шагнул к двери; там он неуверенно остановился, и в этот миг мадемуазель, обливаясь слезами, бросилась на шею миссис Марстон и с жаром воскликнула:

– Умоляю, мадам, защитите меня от оскорблений и подозрений вашего супруга!

Марстон, стоявший чуть позади жены, впился в гувернантку пылающим взглядом, она ответила тем же и, рыдая, словно обиженное дитя, повисла на шее у несчастной леди.

– Мадам, мадам! Он… мистер Марстон… говорит, что я дерзнула давать вам советы и вмешиваться не в свои дела; что я подбивала вас пойти против его власти. Мадам, заступитесь за меня. Скажите, мадам, разве я когда-нибудь так поступала? Разве я призывала к неповиновению? О, mon Dieu! c’est trop…[1] это уже слишком, мадам! Я должна уехать. Непременно, мадам! За что, ну за что мне это?

При этих словах мадемуазель снова захлебнулась рыданиями и опять столь же многозначительно переглянулась с Марстоном.

– Да, да! Уезжайте! – Марстон шагнул к окну. – Я не потерплю в своем доме шепотков и заговоров; я уже наслышан о ваших доверительных разговорах. Миссис Марстон! – обратился он к жене. – Я намеревался проделать это без лишнего шума; хотел высказать мадемуазель де Баррас свое мнение и отправить ее восвояси без вашей помощи; однако вы, кажется, желаете вмешаться. Вы, разумеется, закадычные приятельницы и в трудных ситуациях друг друга не подводите. Полагаю, что ваше присутствие на этой беседе, которой я намереваюсь завершить карьеру мадемуазель, обусловлено некими действиями этой интриганки?

– Нет, Ричард, она ничего не предпринимала, – ответила миссис Марстон. – Объясни мне, ради бога, что все это означает? – Под влиянием бурных чувств, переполнявших несчастную леди, из ее глаз хлынули слезы.

– Да, мадам, в том-то и дело. Я и сама часто спрашиваю вашего супруга: чем вызван его гнев, его упреки. Что я такого сделала? – перебила мадемуазель. Она выпрямилась с оскорбленным видом и впилась в Марстона горящим взглядом. – Да, меня называют заговорщицей, злоумышленницей, интриганкой. О мадам, это невыносимо!

– Но, Ричард, что я натворила? – в замешательстве воззвала к мужу несчастная леди. – Чем я тебя обидела?

– Да, да! – не могла остановиться разъяренная француженка. – Какие из ее поступков вы называете неповиновением и неуважением? Да, дорогая мадам, в том-то и вопрос; и если он не может ответить, то разве не жестоко будет называть меня заговорщицей, шпионкой, интриганкой только за то, что я разговариваю с моей дорогой мадам, моей единственной подругой в этих местах?

– Мадемуазель де Баррас, я не нуждаюсь в вашем красноречии; и, простите, миссис Марстон, в вашем тоже, – парировал он. – Мои сведения поступили из надежного источника, и этого достаточно. Разумеется, вы сговорились вести одну и ту же линию. Полагаю, вы готовы поклясться, что никогда не обсуждали между собой мое поведение, мою холодность и отстраненность. Так? Это ведь ваши слова?

– Сэр, я не сделала вам ничего плохого, мадам подтвердит. У меня никогда и в мыслях не было интриговать. Правда, мадам? – настаивала гувернантка. – Вы ведь можете вступиться за меня?

– Мадемуазель де Баррас, я уже сообщил вам свое решение, – перебил Марстон. – И не изменю его. Полагаю, миссис Марстон, на этом мы можем закончить разговор. Разрешите сопроводить вас отсюда.

С этими словами он взял несчастную леди за безвольную руку и вывел за дверь. Мадемуазель осталась стоять в одиночестве посреди своей комнаты, прекрасная, возмущенная, грешная – ни дать ни взять падший ангел. Ее грудь тяжело вздымалась, щеки пылали. Там, со смятением в сердце и с темными мыслями в голове, мы ее до поры до времени и оставим. Перед ней открывались разные пути, но она еще не выбрала ни один из них; заблудший дух, рожденный в вихрях бури, она не знала страха, полагалась только на себя, но так и не нашла путеводной звезды, способной вывести ее из пучины злобы и одиночества.

Вернувшись в свою комнату, миссис Марстон снова и снова перебирала в памяти бурную сцену, столь внезапно разыгравшуюся перед ее глазами. Страшное подозрение, словно удар молнии вспыхнувшее в сердце и в голове у несчастной леди, впоследствии развеялось, а затем показалось и вовсе неверным; однако ужас первого мгновения все никак не желал рассеиваться. Каждая клеточка до сих пор трепетала от сводящей с ума боли и отчаяния. Все последующие события не смогли загладить шока и потрясения первых минут. В этом волнении ее и застала мадемуазель де Баррас, явившаяся к ней в комнату. Француженка намеревалась пустить в ход все свое искусство и закрепить успех, достигнутый поспешным экспромтом в недавней критической ситуации. По ее словам, она пришла попрощаться с дорогой мадам, ибо решительно вознамерилась уехать. Мистер Марстон ворвался к ней в комнату, обрушил на ее голову оскорбления и упреки – абсолютно незаслуженные, как, мол, понимает и сама миссис Марстон. Какими только словами ее не обзывали – и шпионкой, и злоумышленницей; она не в силах этого вынести. Кому-то, очевидно, хотелось добиться ее отъезда, и это ему удалось. Мадемуазель решила отправиться в путь назавтра рано утром, и ничто ее не переубедит и не замедлит; она приняла твердое решение. Француженка продолжала и продолжала свою речь в таком духе, тоном подавленным и грустным, и горько плакала.

Чудовищные подозрения, ненадолго вспыхнувшие в душе у миссис Марстон, по зрелом размышлении начали рассеиваться, однако к моменту появления мадемуазель де Баррас болезненное волнение еще не угасло. Миссис Марстон хорошо знала нрав своего супруга – жестокий, резкий и необузданный; и, хотя он почти не обращал внимания на свою жену, все же ей даже подумалось, что, возможно, его снедает злобная ревность к любому, кто незначительным проявлением симпатии и доверия добился хотя бы малейшего влияния на ее разум. Она не сомневалась, что ему известно содержание ее самых интересных разговоров с мадемуазель де Баррас, ибо он в ее присутствии не раз жестоко укорял француженку за это, а теперь вот и она сама, возмущенная, обиженная, плачущая, ищет у нее убежища от болезненных оскорблений и несправедливых упреков. Такое объяснение казалось ей вполне основательным, все обстоятельства дела указывали в одном и том же направлении, и все мысли и чувства миссис Марстон касательно юной наперсницы вскоре вернулись в привычное русло и потекли, как прежде, спокойно и печально.

Мадемуазель де Баррас с трудолюбием паука усердно штопала сети, разорванные случайным порывом ветра; но если бы она заглянула в мысли Марстона и узнала, какая чудовищная опасность ей угрожала, то была бы напугана и потрясена.

Марстон, как обычно, в одиночестве бродил по самым безлюдным закоулкам своего заброшенного парка. Одной рукой он сжимал тросточку, но не опирался на нее, а размахивал, словно боевым топором, другую руку держал за пазухой. Мрачно глядя в землю, он шагал медленно, но энергично, с видом глубокой решимости. В конце концов он очутился на маленьком кладбище, скрытом среди лесов на дальнем краю его поместья. Посреди кладбища высились разрушенные стены небольшой часовни, увитые плющом и окруженные кустарником, в эту пору окрашенным в багровые осенние тона. Рядом с часовней, в старинном склепе, покоились многие поколения его предков, а под еле заметными холмиками, скрытыми среди папоротника и крапивы, находили последний приют простые деревенские жители. Среди этих неприметных развалин он сел на выбеленный дождями могильный камень и, устремив глаза в землю, отдался на волю вихря жестоких мыслей. Он долго сидел там не шелохнувшись, и постепенно гнусные фантазии и замыслы стали приобретать более определенные очертания. На миг его вывел из забытья ветер, прошелестевший в зарослях плюща; он поднял полные тьмы глаза, и его блуждающий взгляд упал на череп, который чья-то досужая рука установила в расщелину стены. Марстон торопливо отвел взгляд, но почти столь же поспешно снова вгляделся в этот бесстрастный символ смерти. Затем, свирепо сверкнув глазами, он сердитым взмахом трости сбил его со стены в заросли сорняков. Потом ушел и еще долго бродил среди лесов.

– Человек не может контролировать мысли, проплывающие в голове, – бормотал он на ходу. – Как не может направлять тени облаков, проплывающих в вышине. Они приходят и улетают, не оставляя следа. Что же сказать о предзнаменованиях и о том треклятом олицетворении смерти? Чушь! Убийство? Я не способен на убийство. Мне доводилось обнажать шпагу на честной дуэли. Но убийство? Нет! Прочь, дурные мысли, прочь!

Он топнул ногой в припадке ярости и ужаса. Прошел еще немного, опять остановился и, сложив руки на груди, прислонился к старому дереву.

– Мадемуазель де Баррас, vous êtes une traîtresse[2], и вы должны уйти. Да, должны; вы меня обманули, и нам следует расстаться.

Он произнес это с печальной горечью и, помолчав, продолжил:

– Другого возмездия я не потребую, нет. Хотя, смею сказать, ей до этого не будет никакого дела. Никакого.

Он помолчал еще немного и заговорил опять:

– И далее, что касается другого человека… Он уже не впервые ведет себя как пройдоха. Он уже переходил мне дорогу, и при первом же удобном случае я ему все выскажу. С ним я тоже не буду ходить вокруг да около и не пощажу его слух. Пусть получит по заслугам. Он носит шпагу, у меня она тоже есть. Если хочет, пусть обнажит ее; такая возможность у него будет. Но в любом случае я не позволю этому гнусному визитеру надолго задержаться в моем доме.

Вернувшись домой, он отправился к себе в кабинет. Туда к нему и зашел старый слуга Мертон. Но хозяин, слишком взволнованный, был не в настроении слушать его жалобы и велел прийти завтра. Возразить было нечего, и слуга нехотя удалился. Очевидно, он выбрал неудачный момент; тягостные мысли, которые его гнетут, можно высказать в любое время – сегодня или же завтра, разницы нет. Однако в дело вмешались могущественные силы.

Настроение в доме царило даже мрачнее обычного. Слуги, кажется, знали, что произошло нечто из ряда вон выходящее, и вид у всех был суровый и таинственный. Марстон тоже пребывал в дурном расположении духа. Судя по опухшим глазам миссис Марстон, она плакала. Мадемуазель не вышла к ужину, сославшись на головную боль. Рода видела, что старших что-то тревожит, но не понимала причины и ощущала подавленность и тревогу. К ужину прибыл пожилой священник, о котором мы уже рассказывали, доктор Денверс. Он был начитан, прекрасно образован, отличался здравомыслием и замечательным прямодушием. Его голубые глаза и четко очерченное лицо были исполнены мягкости и доброжелательности, во взгляде светилось природное благородство, чистота и великодушие, без малейшей примеси высокомерия или самоупоения. Миссис Марстон любила и уважала доброго служителя Божьего, много раз обращалась к нему за советом и в его чуткой искренней поддержке, в бесконечной мягкости сочувствия находила утешение и опору, в которых так нуждалась ее истерзанная душа. Более всего она была ему признательна за то, что в один очень сложный период жизни он вовремя вмешался и предотвратил расставание, которое она вряд ли пережила бы, поскольку оно положило бы конец единственной надежде, поддерживавшей ее даже на пороге отчаяния.

Однако мистер Марстон не питал к нему подобной симпатии. В возвышенной бесхитростной чистоте доктора Денверса было нечто такое, в чем чувственный, едкий, разочарованный человек света видел молчаливый упрек. По контрасту с искренним, скромным христианским священником душа, полная озлобленной гордости и презрения, всецело ощущала собственную низость. Подчиняясь своим дурным привычкам, он относился к таким людям, как пастор, с неприязнью, но все же испытывал к доктору Денверсу невольное почтение и сам себя за это ненавидел. Рядом с этим добрым человеком он чувствовал себя скованным по рукам и ногам; понимал, что не испытывает и не может испытывать к нему никакой симпатии, но тем не менее восхищается им и уважает. Эти противоречивые чувства переплетались с мрачными и неутешительными выводами Марстона о себе самом, о чем он не хотел и даже боялся размышлять.

Однако сэр Уинстон обрадовался визиту доктора Денверса, почувствовав, что может дать волю своей разговорчивости. Ибо Марстон лишь дулся и упрямо молчал, и миссис Марстон тоже не была склонна поддерживать беседу. Поэтому, если бы не появление доброго священнослужителя, ужин мог бы пройти в неловкой холодной тишине.

Марстон подумал и, пожалуй, не ошибся, что сэр Уинстон что-то подозревает об истинном положении вещей, а потому был склонен замечать в манерах баронета очевидные свидетельства необычно хорошего расположения духа. В таком настроении обитатели дома расселись за столом.

– Одного из нас не хватает, – сказал сэр Уинстон, подчеркнув легкое удивление, которого, возможно, не чувствовал.

– Мадемуазель де Баррас – надеюсь, с ней все хорошо? – спросил доктор Денверс, взглянув на Марстона.

– Полагаю, да; не знаю, – сухо ответил хозяин дома.

– Да откуда же ему знать! – воскликнул баронет весело, но с неуловимым сарказмом в голосе. – Наш друг Марстон имеет право сколько угодно проявлять невежливость, за исключением случаев, где от него требуется выказывать почтение; но я, веселый молодой холостяк пятидесяти лет, естественно, любопытствую. Искренне полагаю, что наша прелестная французская подруга пребывает в добром здравии.

Он адресовал свой вопрос миссис Марстон, и та, слегка смутившись, ответила:

– По крайней мере, ничего серьезного. Всего лишь немного болит голова. Уверена, утром она сможет спуститься к завтраку.

– Она действительно прелестная и интересная юная особа, – сказал доктор Денверс. – В ней есть некая простота, говорящая о добром сердце и открытом нраве.

– Совершенно верно, доктор, – заметил Беркли все с тем же неуловимым, но, на взгляд Марстона, крайне провокационным намеком на сарказм. – Как говорится, очаровательная простота. Вы согласны, Марстон?

Марстон взглянул на него, но продолжил хранить молчание.

– Бедная мадемуазель! Она очень добросердечная, – произнесла миссис Марстон, чувствуя, что обязана хоть что-нибудь сказать.

– Ну же, Марстон, неужели не вставишь своего слова в общий хвалебный хор? – Сэр Уинстон был от природы одарен талантом к дружескому поддразниванию и упражнялся в нем при всяком удобном случае. – Мы все, кроме тебя, сказали что-нибудь хорошее о нашей отсутствующей юной подруге.

– Я никогда никому не возношу хвалы, Уинстон, даже тебе, – едко ухмыльнулся Марстон.

– Ну, ну. Буду утешаться мыслями о том, что за твоим молчанием скрывается большая доля благосклонности и, может быть, даже чуть-чуть восхищения, – многозначительно отозвался его кузен.

– Утешайся чем угодно в дозволенных законом пределах, дорогой Уинстон, – парировал Марстон с некоторой резкостью, которая для всех, кроме самого баронета, была необъяснима. – Может быть, ты прав, а может, ошибаешься; в столь незначительных вопросах это абсолютно не важно; если хочешь, можешь сколько угодно пребывать в иллюзиях.

– Кстати, мистер Марстон, кажется, ваш сын должен скоро приехать? – переменил тему доктор Денверс, видя, что в разгорающейся перепалке Марстон вот-вот перейдет за грань грубости.

– Да, жду его через несколько дней, – ответил тот, внезапно помрачнев.

– Сэр Уинстон, вы с ним еще не виделись? – спросил священник.

– Это удовольствие мне только предстоит, – отозвался баронет.

– Уверяю вас, это истинное удовольствие, – сердечно заверил доктор Денверс. – Красивый парень, а сердцем герой. Хороший, искренний, широкой души, веселый, как жаворонок.

– Да, да, – перебил Марстон. – Хороший парень, и в Кембридже у него все хорошо. Доктор Денверс, угощайтесь вином.

Как ни трудно в это поверить, но похвалы доброго доктора Денверса в адрес его сына отдавались горечью в душе Марстона. Они резали ему слух и жалили в сердце, ибо обозленный разум превращал их в скрытые оскорбления и обиды, нанесенные ему самому.

– Марстон, у вас очень хорошее вино. Ваш кларет намного лучше, чем тот, который удается добыть мне, – сказал сэр Уинстон, осушив бокал своего любимого вина. – Вы, сельские джентльмены, отъявленные себялюбцы; а ты, при всем твоем ворчании, сумел собрать наилучшую возможную коллекцию.

– Иногда нам удается собрать у себя хорошую компанию гостей, – парировал Марстон с ироничной любезностью, – однако не всегда мы способны развлечь их так, как нам хотелось бы.

У доктора Денверса было обыкновение – где бы он ни находился, к кому бы в гости ни завела его судьба, перед уходом он всегда предлагал прочитать несколько стихов из Библии, священной книги, составлявшей основу всего его мира и всех надежд, и вознести молитву к трону благодати. Марстон обычно уклонялся от таких мероприятий, однако не отвергал их, но в тот вечер, начавшийся для него с мрачных размышлений, он сам первым напомнил священнику о его привычке. Злые мысли клубились в голове у Марстона, словно бескрайние черные тучи над холодным гладким морем. Они скапливались там, нарастали, темнели, и ни один посланный небом ветерок не налетал тихонько, чтобы развеять их. Под этими страшными тенями его разум застыл в ожидании, словно зловещая недвижимая бездна, над которой еще не пролетел Дух Святой. Почему религия впервые заинтересовала его именно сегодня? Даже сейчас внутри его жило нечто невидимое, неосязаемое. Ужасная сила сотрясала его сердце. В его бессмертной душе шла странная призрачная борьба, лишавшая его сил. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Он с нетерпением ждал святой молитвы, к которой не мог примкнуть, и упрямо, суеверно надеялся, что слова, пусть даже произнесенные другим человеком и с другой целью, все же окажут свое благоприятное воздействие, что они, подобно заклинанию, прогонят исчадие ада, медленно овладевающее его душой. Марстон сидел, глядя в огонь, и на его мрачном лице судорожно плясали отсветы языков пламени. А доктор Денверс сел за дальний стол, достал из кармана потрепанную Библию, раскрыл и тоном мягким, но внушительным стал читать.

Сэр Уинстон был слишком хорошо воспитан, чтобы проявить хоть малейшее недовольство. Он откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, всем своим видом выразил величайший интерес. Возможно, внимательный взгляд сумел бы различить на его лице едва заметные следы насмешки, однако трудно было бы найти человека, который с такой же готовностью поддался неизбежной скуке.

Ты, сэр Уинстон Беркли, остался безучастным к словам священника; суждения его не вызвали в тебе отклика; и не питал ты страха смертного. Но возле тебя бьется сердце, чьи тайны, сумей они выйти наружу и предстать перед тобой, быть может, устрашили бы тебя, холодный и пустой человек света. Да, будь ты способен заглянуть своим лукавым взглядом всего лишь на двенадцать кратких часов вперед, каждый слог, слетающий с уст святого человека, пронзил бы твое сердце и разум подобно удару грома. Внимай, внимай, сэр Уинстон Беркли, быть может, ты слышишь прощальные слова своего доброго ангела – последние призывы отвергнутой благодати!

Ужин подошел к концу. Доктор Денверс откланялся и уехал домой по широкой аллее, обрамленной длинными вереницами огромных вязов. Над далекими холмами всходила полная луна, в низинах, словно спящие озера, лежал туман; в серебристом лунном сиянии обширное поместье имело умиротворенный и печальный вид. Старому доброму священнику подумалось, что уж сюда-то, в места столь красивые и уединенные, вряд ли проникнут бурные страсти и жаркие споры внешнего мира. Но тем не менее в этом уютном мирном уголке, под холодными чистыми лучами, готов был разверзнуться ад! Какое дикое зрелище вот-вот предстанет безгрешному взору луны!

Сэр Уинстон вышел из гостиной и направился в свою комнату. Марстон догнал его в коридоре и сказал:

– Сэр Уинстон, сегодня я не буду играть.

– Что, очень сильно занят? – издевательски усмехнулся баронет. – Что ж, дорогой друг, давай наверстаем завтра!

– Не знаю, – ответил Марстон. – И, короче говоря, нам с тобой нечего притворяться. Мы друг друга знаем и хорошо понимаем. Я хотел бы перекинуться с тобой парой слов нынче вечером, когда никто не будет мешать. Приду к тебе.

Марстон говорил яростным хриплым шепотом, и его лицо даже сильнее голоса выдавало всю меру еле сдерживаемой злости. Сэр Уинстон, однако, снисходительно улыбнулся кузену, словно его голос был нежной музыкой, а лицо сияло, будто солнышко.

– Хорошо, Марстон, как скажешь, – ответил он. – Только постарайся прийти не позже часа ночи, в это время я обычно ложусь.

– По зрелом размышлении, может быть, лучше отложить наш разговор, – размышлял вслух Марстон. – Сгодится и завтра. Так что, сэр Уинстон, сегодня я тебя, наверное, не побеспокою.

– Как тебе будет угодно, дорогой Марстон, – безмятежно улыбнулся баронет. – Только приходи не позже указанного мной часа.

С этими словами баронет поднялся по лестнице и направился к себе в комнату. Он был в прекрасном расположении духа и очень доволен собой; льстил себе тем, что цель его визита в Грей-Форест по большей части достигнута. Он провернул дело, требовавшее величайшей тайны и точно выверенной тактики, и довел его почти до победного исхода. Идеально замаскировал свой замысел и полностью перехитрил Марстона; и на человека, кичившегося своей тонкой дипломатией и хвастающегося, что никогда еще не терпел неудач ни в одном деле, за которое всерьез брался, такой успех действовал опьяняюще.

Сэр Уинстон не только наслаждался своими подвигами со всем тщеславием, свойственным людям самолюбивым, но и с не меньшей радостью злобно смаковал горькое унижение, которое, по его мнению, не мог не ощущать Марстон; и наслаждение это было еще острее оттого, что в сложившихся обстоятельствах его недруг не мог никаким образом выказать свою досаду, не навлекая на себя самых неприятных обвинений.

Воодушевленный этими приятными чувствами, сэр Уинстон Беркли сел и написал короткое письмо, адресованное миссис Грей в Уинстон-Холле.

«Миссис Грей!

По получении сего письма приведите в порядок гостиные и несколько спален, хорошенько проветрите их. Приготовьте для меня апартаменты из трех комнат над библиотекой и салоном. Прикажите переставить два больших платяных шкафа и комод из парадной спальни в большую гардеробную, соединенную с вышеуказанной спальней. Обставьте комнаты как можно удобнее. Если понадобится что-нибудь из мебели, драпировок, украшений и т. п., напишите Джону Скелтону, эсквайру, в Спринг-Гарден, Лондон, и перечислите все необходимое; он закажет это и пришлет. Действуйте не мешкая, потому что я, вероятно, приеду в Уинстон с одним или двумя друзьями в начале следующего месяца.

Уинстон Э. Беркли

P. S. Я написал Аркинсу и еще двум-трем слугам и велел им прибыть немедленно. Сразу же займите их работой».

Затем он принялся за другое письмо, гораздо более длинное, поэтому приведем всего лишь несколько выдержек из него. Оно адресовалось Джону Скелтону, эсквайру, и начиналось так:

«Мой дорогой Скелтон!

Ты, несомненно, удивлен моим долгим молчанием, но мне практически нечего сообщить тебе. Мой визит в это унылое и неуютное место имел, как ты догадываешься, определенную цель – нечто вроде грешного романа. Более всего меня влекла туда прелестная мадемуазель из Руана, о которой я тебе не раз говорил, та самая красотка де Баррас; и, полагаю (ибо она до сих пор делает вид, будто колеблется), у меня с ней больше не будет хлопот. Она очень хороша, и ты, когда увидишь ее, наверняка признаешь, что ради нее не грех и похлопотать. Однако она хитрая бестия и, очевидно, считает меня старым вертопрахом, а также, подозреваю, имеет виды на моего унылого кузена Марстона, угрюмого рыцаря, перетащившего свои лондонские вкусы в эту богом забытую глушь, в царство болот и пустошей. Уверен, между ними есть связь. Юная леди, похоже, сильно боится его и попросила, чтобы наши разговоры происходили как можно реже. Сегодня тут случился некоторый скандал. Не сомневаюсь, что беднягу Марстона терзает ревность. Положение у него жалкое и при этом комичное – интриганка-любовница, добродетельная жена и его ревнивый нрав. Когда вернусь в город, надо будет встретиться с Мэри. Рассчитался ли с тобой Клеверинг (пес шелудивый!) по долговым распискам? Скажи той малышке из оперы, пусть сидит тихо. Пора бы ей уже меня знать; я поступлю как должно, но не потерплю, чтобы мной помыкали. Если начнет дерзить, припугни ее от моего имени, и пусть дальше справляется сама. Я уже написал Грей, чтобы навела порядок в Уинстоне. Если ей понадобятся деньги, она обратится к тебе. Отправь к ней двоих-троих слуг, если они еще не все разбежались. В доме пыльно и грязно, придется изрядно поработать метлой и щетками. Скоро увидимся с тобой в городе. Кстати, прибыл ли уже кларет, который я заказал из Дублина? Он выписан на твое имя и должен быть привезен на «Ящерице». Оплати доставку и вели Эдвардсу упаковать его. Десять дюжин или около того можно отправить в Уинстон, добавить и другого вина. Передаю тебе детали…»

Сэр Уинстон Беркли дал еще несколько указаний на подобные темы, подписал конверт, адресовав его отдаленно похожему на джентльмена проходимцу, игравшему хлопотную роль помощника на все руки при сем беспутном и придирчивом светском человеке, затем позвонил в колокольчик, отдал оба конверта в руки своему слуге и велел лично отнести их рано утром в соседнюю деревню на почту. Покончив с этими делами, сэр Уинстон поворошил угли в камине, откинулся на спинку кресла и с дерзкой улыбкой стал перебирать в уме блестящие перспективы своих воображаемых побед.

Здесь следует хотя бы вкратце описать внутреннее расположение апартаментов сэра Уинстона. Спальня, которую он занимал, выходила в длинный, уже описанный коридор, и туда же открывались еще две небольшие комнаты, расположенные одна за другой. В самой дальней из них, куда можно было попасть из вестибюля, связанного черной лестницей с кухней и помещениями для слуг, располагался лакей сэра Уинстона, а промежуточная была приспособлена под гардеробную для баронета. Эти обстоятельства следует упомянуть, чтобы стали понятнее произошедшие вскоре события.

Пока баронет излагал на бумаге подробности своих коварных замыслов – какая пустая трата денег и времени, невосполнимого времени! – Марстон расхаживал по своему кабинету совсем в другом расположении духа. В комнате царил мрак и беспорядок, вполне совпадающие с его собственным настроением. Старинные книги на полках потемнели от времени и покрылись толстым слоем пыли, темные дубовые шкафы переполнялись грудами бумаг, среди которых сновали юркие пауки, а с закопченных стен сурово глядели портреты предков в потускневших рамах. Прошел час, другой, а Марстон все расхаживал по унылому кабинету, терзаемый низкими страстями и темными мыслями. Он не отличался суеверностью, однако в преследовавших его видениях, вероятно, было нечто такое, что взволновало его до глубины души, ибо он, стоя в дальнем углу комнаты лицом ко входу, внезапно содрогнулся от леденящего ужаса: у него на глазах дверь медленно, бесшумно приоткрылась, в щели показалась тонкая бледная рука, а затем в комнату вплыла фигура в просторном белом платье. Марстон застыл, глядя на призрачное видение, неуверенно направлявшееся к нему сквозь полумрак, но потом узнал в зловещей гостье свою супругу.

– А, миссис Марстон! Что привело вас сюда? – сурово осведомился он. – Вам уже час как следовало бы лечь спать; уходите к себе и оставьте меня в покое, мне надо заняться делами.

– Ричард, дорогой, прошу, простите меня. – Она подошла ближе и со смиренной любовью заглянула в его осунувшееся лицо. – Я не могла уснуть, пока не увижу вас еще раз; нынче вечером вы были сам не свой, и вид у вас был такой непривычный, ужасный, и я побоялась, что вам грозит страшное несчастье, о котором вы боитесь рассказать мне.

– Мой вид! Да черт побери, почему я должен отчитываться перед вами за свой вид? – вскричал Марстон в смятении и гневе. – Несчастье! Да какие еще несчастья могут нас настигнуть? Нет, не случилось ничего, ровным счетом ничего, если не считать ваших глупых фантазий. Идите к себе, ложитесь спать. Мой вид! Ха!

– Я пришла сказать вам, дорогой Ричард, что во всем поступлю так, как вы хотите. Если вы по-прежнему этого желаете, я расстанусь с бедной мадемуазелью, хотя буду скучать о ней так, как вы и представить себе не можете. И ваши подозрения сильно обидели ее, – продолжила миссис Марстон.

Супруг окинул ее пристальным подозрительным взглядом, однако увидел на ее лице лишь искренность, честность и благородство. Это разоружило его; он мрачно опустил голову и долго молчал. Она подошла ближе, коснулась его руки. Он мрачно заглянул в обращенные к нему глаза, и в сердце зародилось чувство, какого он не ведал уже много дней. На миг, короткий, но яркий, ему стало жаль ее. Он взял ее за руку и заговорил мягким тоном, какого она не слышала от него уже много дней:

– Нет, Гертруда, ты обманываешься; не случилось никакого несчастья, и если я мрачен, то источник моих переживаний находится внутри меня. А пока оставь меня, Гертруда. Что же касается всего остального, то об отъезде мадемуазель де Баррас мы поговорим завтра; сейчас я не могу. Так что давай расстанемся. Иди к себе, доброй ночи.

Она отстранилась, и он тихо добавил:

– Гертруда, я рад, что ты пришла, очень рад. Помолись за меня сегодня.

Он сделал вслед за ней несколько шагов к двери, потом резко остановился, развернулся и решительно направился назад.

– Я ведь и вправду рад, что она пришла, – пробормотал он, снова оставшись один. – Уинстон ненавидит и провоцирует меня. Надо ли мне в моем нынешнем настроении искать с ним встречи? Кто знает, чем она закончится? Кровью; мое сердце шепчет – кровью! Я сам себе не доверяю.

Он подошел к двери, заперся и бросил ключ в ящик одного из шкафов.

– Теперь, если мне вдруг захочется пойти к нему, это будет не так просто сделать. Сначала надо будет подумать, подготовиться. Изыди, исчадие ада! Я тебя победил.

При этих словах он остановился посреди комнаты, сжавшись от страха, и стал озираться по сторонам то ли с вызовом, то ли со страхом, словно ожидал увидеть в темных углах заброшенной комнаты некую грозную фигуру. Сел у тлеющего камина и погрузился в мрачные раздумья. Но на месте ему не сиделось; он опять вскочил, отстегнул шпагу, которую не снимал весь вечер, и торопливо зашвырнул ее в угол. Посмотрел на часы – половина первого. Бросил взгляд на дверь, потом – на шкаф, где лежал ключ; поспешно отвернулся, снова сел. Уперся локтями в колени, положил голову на стиснутые руки, но все равно успокоиться не мог. Опять встал, прошелся по комнате. Еще раз посмотрел на часы – без четверти час.

Лакей сэра Уинстона забрал у хозяина письма и, получив разрешение отойти ко сну, лег в кровать и вскоре задремал. Мы уже упоминали, что комнаты его и сэра Уинстона разделялись небольшой гардеробной, и поэтому обычные звуки или разговоры были им слышны, но очень плохо. Однако слугу внезапно разбудил грохот, как будто в комнате его хозяина упало и вдребезги разбилось что-то тяжелое. Слуга сел на кровати, прислушался и услышал какие-то фразы, произнесенные с жаром и очень торопливо. Кажется, он разобрал слова «дрянь» и «господи», но тон, каким они были произнесены, звучал столь странно, что лакей встал, тихо проскользнул в гардеробную, подошел к двери и прислушался.

Лакею показалось, что он слышит, как сэр Уинстон, по своему обыкновению, ходит по комнате в шлепанцах и готовится ко сну. Он знал, что его хозяин имеет привычку в одиночестве разговаривать сам с собой, и заключил, что тот нечаянно уронил что-то из посуды или украшение с каминной полки, и это и вызвало бурный поток слов. Хорошо понимая, что ничто не может разозлить хозяина сильнее, чем его появление в спальне иначе как в урочные часы или в ответ на звонок, лакей тихо удалился и, полностью уверившись в своей правоте, снова лег и вскоре задремал.

Однако приключения той ночи еще не закончились. Проснувшись, как иногда бывает, без какой-либо явной причины, тихо и спокойно, без дурных предчувствий, даже без желания переменить позу, лакей открыл глаза и увидел Мертона, того самого слугу, о котором мы говорили. Он стоял недалеко от кровати. Его фигуру ярким потоком заливали лунные лучи, лицо было бледное, как у призрака, на щеке пятно крови, руки что-то сжимали, почти скрывая, а глаза, устремленные на проснувшегося лакея, мерцали в холодном сиянии луны диким безжизненным блеском. Этот призрак подошел к кровати, постоял немного с видом грозным и истерзанным, напугав только что проснувшегося лакея. Тот вскочил и произнес:

– Мистер Мертон! Мистер Мертон, ради всего святого, что с вами?

При звуке его голоса Мертон отпрянул, уронив что-то на пол, и застыл, молча глядя на вопрошающего безумным взглядом.

– Мистер Мертон, что случилось? – настойчиво повторил лакей. – Вы ранены? У вас лицо в крови.

Мертон машинально поднял руку к лицу, и лакей сэра Уинстона заметил, что она тоже испачкана в крови.

– Да что с вами стряслось? – возопил он, замерев от ужаса. – Вы весь в крови, и лицо, и руки; кровь повсюду!

– Руку порезал до кости, – хриплым голосом ответил Мертон и, скорее обращаясь к самому себе, нежели к слуге, добавил: – Уж лучше бы это была моя шея; уж лучше бы я сам истек кровью до смерти.

– Мистер Мертон, вы руку поранили, – повторил лакей, почти не понимая его слов.

– Да, – прошептал Мертон и снова с безумным видом двинулся к кровати. – Кто тебе сказал, что я руку поранил? Она порезана до самой кости.

Он на миг остановился у кровати, потом наклонился и стал искать на полу оброненный предмет.

– Мистер Мертон, что привело вас сюда в столь поздний час? – снова заговорил лакей после недолгого молчания. – Уже близится утро.

– Да, да, – с сомнением отозвался Мертон и, выпрямившись, спрятал за пазуху то, что искал. – Скоро утро, говорите? Для меня что утро, что вечер – все едино. Наверное, с ума схожу…

– Но что вы хотите? Для чего пришли сюда в этот час? – настойчиво вопрошал лакей.

– Что? Да вот что: его сапоги и шпоры, что же еще. Забыл их забрать. Его… его… сэра Уинстона сапоги и шпоры. Говорю же, забыл забрать их. – Мертон покосился в сторону гардеробной, словно хотел туда войти.

– Не ходите туда сегодня, не надо, – твердо заявил лакей и спустил ноги на пол. – Говорю вам, мистер Мертон, час слишком поздний, не надо в темноте искать сапоги и шпоры. А не то разбудите хозяина. Я вас не пущу, идите к себе и ложитесь спать.

Говоря решительным и даже сердитым тоном, лакей преградил Мертону дорогу к гардеробной и, указав на противоположную дверь, продолжил:

– Идите к себе, говорю вам, Мертон, идите к себе и не шумите, потому что, заявляю вам напрямик, я вас дальше не пущу и оставаться тут не позволю.

Мертон расправил плечи, испустил трепещущий вздох и потряс сцепленными руками, словно в великом мучении. Потом резко развернулся и выскочил в дверь, ведущую на кухню.

– Боже милостивый, – проговорил лакей. – Хорошо, что он ушел. Ей-богу, бедолага, кажется, сходит с ума. И я больше не позволю ему рыскать тут, ну уж нет.

В подтверждение своей решимости, которую никак нельзя назвать опрометчивой, он запер дверь, ведущую изнутри в нижние помещения. Едва завершив это, лакей услышал в конном дворе, находившемся под окном его комнаты, шаги. Он выглянул и увидел Мертона – тот спешил к конюшням на дальнем конце территории.

Не чувствуя особого интереса к его перемещениям, лакей вернулся в кровать. С недавних пор странное поведение Мертона не ускользало от внимания и часто обсуждалось среди прислуги, поэтому лакей сэра Уинстона ничуть не удивился его загадочному визиту; а в первые мгновения, до того как он заметил кровь, у него вообще не возникло никаких подозрений касательно неожиданного появления Мертона. Последний имел обыкновение в дни, когда сэр Уинстон выезжал верхом, по вечерам заходить к баронету и забирать его сапоги; лакей, как человек воспитанный, принимал подобное внимание за жест доброй воли, потому что в противном случае сия неприятная и недостойная джентльмена обязанность легла бы на его плечи. Таким образом, он истолковал для себя причину визита и, напомнив себе о приятельских чувствах и мелких взаимных услугах, часто оказываемых ими друг другу, а также о безобидных манерах, какими славился Мертон, слуга быстро успокоился, и тревога, которую вселил в него неожиданный визит, наконец угасла.

Теперь перенесемся в завтрашний день и представим вниманию читателя сцену совсем иного рода.

С северной стороны от Грей-Фореста, по другую сторону ограды, стояла усадьба, во многих отношениях являвшая полную противоположность величественному соседнему поместью. Она была более современной, не могла похвастаться пышными строевыми лесами, затенявшими обширные просторы аристократического соперника, однако, уступая в древней роскоши и, возможно, в природных богатствах, далеко превосходила его в более заметных и важных деталях. Грей-Форест имел вид дикий и запущенный, а Ньютон-Парк содержался с заботой и тщанием. И любой, кто замечал разительный контраст, непременно задавался вопросом о его причинах. Владельцем одного поместья был человек богатый, выбравший себе имение под стать своим возможностям; а владелец другого давно растратил свое состояние.

В тени зеленых крон, почти смыкавшихся над головой, шел человек очень молодой, едва достигший двадцати одного года, с лицом пусть не очень красивым, зато открытым и рассудительным. За ним бежали с полдюжины собак разных пород и размеров. Этим юношей был Джордж Мервин, единственный сын нынешнего владельца поместья. Подходя к большим воротам, он услышал на заброшенной дороге торопливый стук копыт. Через мгновение мимо проскакал молодой джентльмен; устремив взгляд на особняк, он развернулся, подъехал к железным воротам, спешился, распахнул створки и впустил коня. И только потом заметил идущего юношу.

– А! Чарльз Марстон собственной персоной! – Юноша ускорил шаг навстречу другу. – Марстон, дорогой друг мой! Как я рад тебя видеть!

В Ньютон-Парк можно было попасть и через другие ворота, расположенные на той же дороге примерно в полумиле отсюда; Чарльз Марстон направился именно туда. На ходу молодые люди весело болтали на тысячи разных тем.

К сожалению, отцы этих юношей не питали взаимных дружеских чувств. Между ними несколько раз вспыхивали мелкие разногласия, касающиеся имущественных отношений, и одно из этих разногласий, затрагивавшее права на рыбную ловлю, переросло в официальную и весьма дорогостоящую судебную тяжбу. Юридическая стычка закончилась поражением Марстона. Мервин, однако, вскоре написал оппоненту, предлагая ему свободно пользоваться водами, из-за которых они столь резко соперничали, но получил короткий и весьма невежливый ответ, отвергающий предложенную любезность. За этой демонстрацией неприязни последовали несколько весьма суровых стычек, которые вспыхивали всегда, когда случай или обязанности сводили противников вместе. Справедливости ради стоит отметить, что в таких ситуациях зачинщиком всегда выступал Марстон. Но пожилой Мервин был весьма вспыльчив, имел собственную гордость и не терпел, когда ее задевали. Поэтому родители двоих юных друзей, хоть и жили по соседству, были друг другу более чем чужими. Со стороны Мервина, однако, это отчуждение не подпитывалось злобой; великий моралист назвал бы его «оборонительной гордостью». Эта враждебность не распространялась на членов семьи Марстона, и Чарльз мог посещать Ньютон-Парк сколько ему угодно, точнее, когда ему удавалось уклониться от бдительного ока своего отца; юношу всегда принимали как желанного гостя.

Мы обязаны были дать столь подробное описание взаимоотношений двух семейств, чтобы дальнейшие события стали более понятными. Молодые люди уже дошли до следующих ворот и здесь должны были расстаться. Чарльз Марстон, чье сердце радостно билось в предвкушении многих приятных встреч, попрощался с другом и через несколько минут уже ехал по широкой прямой аллее к мрачному особняку, замыкавшему унылую дымчатую перспективу. По пути ему встретился работник, чье лицо показалось ему знакомым с детства.

– Здравствуйте, Том! Как поживаете? – спросил Чарльз.

– К вашим услугам, сэр, – снял шляпу работник. – Добро пожаловать домой, сэр.

В его взгляде было что-то темное и тяжелое, плохо согласующееся с любезным тоном разговора, и Чарльза охватила смутная тревога.

– Хозяин, хозяйка и мисс Рода – с ними все хорошо? – настороженно спросил он.

– Все хорошо, сэр, слава богу, – ответил работник.

Молодой Марстон, полный дурных предчувствий, пришпорил коня. Он заметил, что работник все еще стоит, опираясь на лопату, и смотрит ему вслед с тем же мрачным любопытством.

В дверях дома ему встретился еще один слуга, обутый в сапоги со шпорами.

– Ну, Дейли, как дела в доме? – спросил Чарльз, спешившись.

Этот слуга, точно так же, как и предыдущий, ответил на его улыбку тревожным взглядом и пробормотал:

– Все хорошо, сэр, у всех – и у хозяина, и у хозяйки, и у мисс Роды. Но…

– Ну же, продолжайте, – поторопил его Чарльз. – Говорите, что случилось!

– Плохи дела, сэр, – понизил голос слуга. – Мне вот сию минуту надо ехать за…

– За чем?

– За коронером, сэр, – ответил слуга.

– За коронером?! Боже милостивый, что стряслось? – в ужасе вскричал Чарльз.

– Сэр Уинстон… – Слуга неуверенно умолк.

– Ну же! – У Чарльза перехватило дыхание.

– Сэр Уинстон… он… Это он, – выдавил слуга.

– Он? Сэр Уинстон? Он умер? Или кто? Кто умер? – с жаром допытывался юноша.

– Сэр Уинстон, сэр; это он помер. Плохо дело, сэр, боюсь, очень плохо.

Чарльз прекратил расспросы и с ужасом, к которому примешивалось любопытство, вошел в дом.

Он торопливо взбежал по лестнице, вошел в гостиную к матери. Она была там, совсем одна, и ее лицо заливала смертельная бледность. Бедняжка казалась едва живой. Мать и сын бросились друг к другу в объятия.

– Мамочка, дорогая моя, ты больна! – в тревоге вскричал юноша.

– О нет, нет, дорогой мой Чарльз, не больна, но мне страшно, очень страшно. – И несчастная женщина залилась слезами.

– Что тут за кошмарные события? Я знаю, что-то случилось с сэром Уинстоном. Он мертв; покончил с собой?

– Нет, не покончил, – в сильнейшем волнении ответила миссис Марстон.

– Боже мой! Значит, его убили, – прошептал юноша и побледнел.

– Да, Чарльз. Это ужасно! Чудовищно! Не могу в это поверить. – Несчастная содрогалась от рыданий.

– Где отец? – спросил юноша, помолчав.

– Чарльз, дорогой! Зачем ты его ищешь? – Она испуганно схватила сына за руку и с ужасом заглянула ему в глаза.

– Чтобы… Чтобы он рассказал мне подробности этой страшной трагедии, – ответил он, с удивлением и тревогой всматриваясь в ее измученное лицо. – Если, конечно, они уже известны. Как он, мама? Хорошо?

– О, очень хорошо. – Миссис Марстон с трудом взяла себя в руки. – Вполне хорошо, но, конечно, сильно, очень сильно потрясен.

– Я пойду к нему, мама, повидаюсь. – Юноша шагнул к двери.

– Он уже несколько дней очень подавлен и нервничает, – устало вздохнула миссис Марстон. – А эти мрачные события, боюсь, повлияют на него самым плачевным образом.

Молодой человек с нежностью поцеловал ее и поспешил в библиотеку, где отец обычно сидел, если ему хотелось побыть одному или заняться делами. Он тихо открыл дверь. Отец стоял у окна, сунув руки в карманы. После бессонной ночи его лицо, помятое и небритое, заметно осунулось. При звуке открывшейся двери он вздрогнул, но, увидев сына, сначала на миг отпрянул со странным сомнением в глазах, но потом взял себя в руки и стремительно подошел к нему с улыбкой, в которой крылось что-то еще более мучительное.

– Чарльз, я рад тебя видеть. – Он обеими руками стиснул сына за плечи. – Чарльз, случилось огромное несчастье, и еще хуже то, что убийца сбежал. Это создает о нас очень плохое впечатление.

На миг он устремил взгляд на сына, резко развернулся, сделал несколько шагов вглубь комнаты и, торопливо обернувшись обратно, в явном смущении добавил:

– Для нас это, конечно, не имеет никакого значения, однако я буду настаивать, чтобы свершилось правосудие.

– И кто этот негодяй? Кто убийца? – вопросил Чарльз.

– Кто? Да это всем известно! Тот мерзавец Мертон! – раздраженно ответил Марстон. – Прошлой ночью Мертон убил баронета прямо в постели и исчез. Сбежал, и, подозреваю, слуга сэра Уинстона был его сообщником.

– В какой спальне разместили сэра Уинстона? – спросил юноша.

– В той, которую занимала почтенная леди Мостин. Там, где висит портрет Грейс Хэмилтон.

– Знаю, знаю, – взволнованно ответил юноша. – Я бы хотел ее осмотреть.

– Не спеши, – сказал Марстон. – Дверь из коридора задвинута на засов изнутри, а другую запер я. Вот ключ; если решишь идти, возьми с собой Хьюза и ничего там не трогай, оставь все как было; присяжные должны все увидеть и изучить сами.

Чарльз взял ключ и в сопровождении охваченного благоговейным ужасом слуги направился по черной лестнице к двери в гардеробную, которая, как помнится, разделяла комнаты сэра Уинстона и его лакея. После недолгих колебаний Чарльз повернул ключ в замке и застыл на пороге.

«В темных покоях белой смерти».

Ставни были приоткрыты – такими их оставил лакей, сделавший ошеломляющее открытие при тусклом свете из окна. Покойный лежал в расшитом шелками халате и других одеждах, которые сэр Уинстон носил прошлой ночью, отдыхая в своей спальне. Труп частично прикрыли одеялом. Зиял разинутый рот, полный свернувшейся крови; на шее, под ухом, алела широкая резаная рана; возле кровати засыхала огромная лужа крови, и на постельном белье темнели бесчисленные пятна крови, вытекшей из других ран. Тело сэра Уинстона окоченело в нелепой позе, в какой застигли его предсмертные судороги, с суровым окаменевшим лицом, с потухшим взглядом закатившихся глаз.

Чарльз, затаив дыхание, больше минуты рассматривал эту безмолвную неподвижную сцену, затем молча опустил полог и неслышными шагами направился обратно к двери. Там он обернулся, постоял еще немного и шепотом спросил слугу:

– И это сделал Мертон?

– Верно, сэр, говорят, что он, – мрачно ответил слуга.

– И сбежал?

– Да, сэр, под покровом ночи, – отозвался слуга. – После того как совершил убийство. – Он со страхом покосился на кровать. – Бог знает, куда он направился.

– Вот негодяй! – пробормотал Чарльз. – Но каким был его мотив? Почему он сделал это? Зачем?

– Точно не знаю, сэр, но он уже неделю, а то и больше ходил сам не свой, – ответил слуга. – Над ним уже давно словно туча черная висела.

– Ужасно, – глубоко вздохнул Чарльз. – Страшное, чудовищное событие.

В дверях он еще ненадолго замешкался, однако вид трупа вселял в него невыносимое отвращение, и он не намеревался продолжать осмотр комнаты и ее содержимого, направленный на выяснение возможных обстоятельств убийства.

– Обрати внимание, Хьюз, я ничего не сдвинул с места; все в этой комнате осталось в точности там, где оно лежало при нашем появлении, – сказал он слуге, удаляясь.

Чарльз запер дверь, на обратном пути через коридор встретил отца и вернул ему ключ со словами:

– Я не мог больше там оставаться; это выше моих сил. Чуть ли не сожалею, что увидел это. Чудовищное в своей жестокости убийство. Там все в запекшейся крови; ему нанесли множество ран.

– Не могу сказать; подробности раскроются очень скоро. Пусть этим занимается судебное следствие, а я терпеть не могу подобных зрелищ, – мрачно заявил Марстон. – Сходи повидайся с сестрой, ты найдешь ее вон там.

Он показал на небольшую комнату, где мы впервые видели девушку с прелестной гувернанткой; Чарльз прошел куда было указано, а Марстон направился в гостиную жены.

Молодой человек, удрученный и напуганный ужасной картиной, только что представшей его глазам, поспешил в маленькую студию своей сестры. А сам Марстон поднялся по парадной лестнице к жене.

– Миссис Марстон, – сказал он с порога. – Здесь совершилось ужасное событие. Не намерен изображать горе, которого я не чувствую, но событие действительно шокирующее, тем более что произошло оно под крышей моего дома. Но слезами делу не поможешь. Я решил приложить все усилия для того, чтобы убийца получил справедливый приговор; через несколько часов сюда прибудут присяжные. Они внимательно изучат все улики, какие нам удалось собрать. Но цель моего нынешнего визита – вернуться к разговору, который мы имели несколько дней назад касательно одного из обитателей этого поместья.

– Мадемуазель де Баррас? – предположила леди.

– Да, мадемуазель де Баррас, – подтвердил Марстон. – Хочу сказать, что, тщательно обдумав связанные с ней обстоятельства, я принял твердое решение: она не может далее жить в этом доме.

Он умолк, и миссис Марстон сказала:

– Что ж, Ричард, мне жаль, очень жаль; но я никогда не стану оспаривать ваше решение.

– Разумеется, – сухо отозвался Марстон. – И, следовательно, вы должны как можно скорее поставить ее в известность, что она должна уехать.

После этих слов он ушел к себе, где продолжил свой туалет с величайшим тщанием, готовясь к сцене, которая должна была скоро произойти в его доме.

Миссис Марстон тем временем терялась в болезненной неуверенности. По правде, она ни на миг не сомневалась в том, что ее муж абсолютно невиновен в жестоком преступлении, наполнившем особняк страхом и печалью. Но, с возмущением отвергая малейшую вероятность того, что ее муж может каким-либо образом оказаться замешанным в убийстве, она терзалась мучительной тревогой: а вдруг кто-нибудь хотя бы на миг, хотя бы косвенно заподозрит его в причастности к гнусному деянию. Этот смутный страх изводил бедняжку, завладел ее разумом и становился еще болезненнее оттого, что она была лишена возможности развеять его, поговорив с подругой.

Ближе к концу дня в парадной гостиной появились незнакомые лица. Прибыл коронер в сопровождении врача. В качестве присяжных были приглашены несколько владельцев окрестных поместий. Марстон, одетый в скромный красивый костюм, принимал этих визитеров с величественной печальной любезностью, подходящей к случаю. Мервин и его сын тоже получили приглашение и, конечно, прибыли одними из первых. Когда набралось достаточное число гостей, их привели к присяге и тотчас же проводили в комнату, где покоилось тело убитого.

Марстон, бледный и суровый, сопровождал их и тоном ясным и подавленным представил их вниманию все подробности, которые считал важными. Проведя там несколько минут, присяжные вернулись в гостиную, и начался допрос свидетелей.

Марстон, по его собственной просьбе, был допрошен первым. Он доложил лишь о том, как накануне вечером расстался с сэром Уинстоном, и о том, в каком состоянии нашел комнату и тело поутру. Упомянул также, что утром, услышав тревожные голоса, поспешил из своих покоев в комнату сэра Уинстона и, попытавшись войти, обнаружил, что дверь из коридора заперта изнутри. Это обстоятельство доказывало, что преступник удалился через комнату лакея и спустился по черной лестнице. Больше Марстон ничего не мог сообщить.

Следующим свидетелем был Эдвард Смит, лакей покойного сэра Уинстона Беркли. Его показания свелись к пересказу уже изложенных обстоятельств. Он описал звуки, доносившиеся из комнаты своего хозяина, последующее появление Мертона, разговор между ними. Затем он упомянул, что у его хозяина была привычка вызывать своего лакея в семь часов утра; тот приносил необходимые лекарства, сэр Уинстон принимал их и затем либо снова ложился отдыхать, либо вставал ненадолго, если не спалось. Приготовив в гардеробной положенные медикаменты, лакей, по его словам, постучал в хозяйскую дверь и, не получив ответа, вошел, приоткрыл ставни и заметил кровь на ковре. Затем, раздвинув шторы, увидел, что его хозяин лежит на кровати с раскрытыми глазами и разинутым ртом, мертвый, в луже засохшей крови. Слуга осторожно взял покойного за руку – она была холодная и окоченевшая; тогда, перепугавшись, лакей подскочил к двери, ведущей в коридор, но она оказалась заперта; он выскочил в другую дверь и помчался вниз по черной лестнице, крича: «Убили!» На крики тотчас же прибежали мистер Хьюз, дворецкий, и Джеймс Карни, еще один слуга; втроем они вернулись в комнату. Ключ остался в парадной двери с внутренней стороны, но они не отпирали, пока не осмотрели тело. Кровать была залита кровью, и в ней лежал охотничий нож с красной рукоятью; этот нож был предъявлен свидетелю и опознан им. В этот момент они услышали голос мистера Марстона, требовавшего его впустить, и открыли дверь не без труда, ибо замок заржавел. Мистер Марстон велел оставить все как было и строгим тоном говорил со свидетелем. Затем они ушли из комнаты, заперев обе двери.

Свидетель подвергся суровому и подробному допросу, но все его показания были ясными и существенными.

В заключение Марстон достал кинжал, запачканный кровью, и спросил свидетеля, узнает ли он его.

Смит сразу же заявил, что этот кинжал принадлежал его покойному хозяину, который, путешествуя, носил его с собой вместе с пистолетами. С момента прибытия в Грей-Форест он лежал на каминной полке, где, вероятно, и находился прошлой ночью.

Следующим был приведен к присяге и допрошен Джеймс Карни, один из слуг Марстона. Он, по его словам, за последние несколько дней наблюдал у Мертона странное необъяснимое возбуждение и подавленность; несколько раз по ночам он просыпался оттого, что Мертон разговаривал вслух сам с собой, ходил туда-сюда по своей комнате. Их спальни разделены тонкой перегородкой, в которой есть окно, и через него в ночь убийства Карни заметил в комнате Мертона свет и, заглянув, увидел, что тот торопливо одевается. А еще он видел, как слуга дважды брал в руки и снова откладывал тот самый нож с красной рукоятью, который был затем найден в комнате убитого. Он узнал этот нож по отломанному кончику рукояти. Карни даже не заподозрил Мертона в каких-либо противоправных намерениях и снова лег спать. Затем он слышал, как Мертон вышел из своей комнаты и медленно поднялся по черной лестнице на верхний этаж. Вскоре после этого Карни опять уснул и не слышал возвращения соседа. После он, как и Смит, описал картину, которую застал утром, когда они вместе зашли в комнату сэра Уинстона.

Далее был допрошен мальчишка-ирландец, представившийся как «бедный школяр». Его показания были весьма необычными. Он утверждал, что пришел в дом накануне вечером, его накормили ужином и разрешили лечь спать на сене на одном из чердаков. Он, однако, нашел себе более уютное место для ночлега – пустую конюшню, в дальнем конце которой стояла копна сена. Там он и лег спать. Однако среди ночи его разбудило появление человека, которого он хорошо разглядел в лунном свете, и по описанию внешности и одежды это, вероятно, был Мертон. Человек долго мыл руки и лицо в ведре воды, стоявшем у дверей, и все это время стонал и бормотал, словно охваченный горестным волнением. Дважды или трижды он отчетливо сказал: «Черт возьми, конец мне пришел», а еще то и дело бормотал: «И ведь ничего не поделаешь». Закончив умываться, он достал что-то из кармана, всмотрелся, качая головой; все это время он стоял спиной к мальчишке, так что тот не смог разглядеть, что это был за предмет. Человек, однако, сунул эту вещь за пазуху, а потом стал торопливо искать, куда бы ее спрятать. Он пригляделся к мощеному полу, поковырял щели в стене, потом внезапно подошел к окну и с силой приподнял подоконник. Под него он и бросил тот предмет, который до этого с таким волнением разглядывал, затем поставил камень на место и постарался загладить все следы его перемещения. Мальчишка немного испугался, но продолжал с любопытством следить за происходящим; а когда человек ушел из конюшни, он встал, подошел к двери и посмотрел ушедшему вслед. Увидел, как тот надел уличный плащ и шляпу, подошел к дворовым воротам, затем с величайшей осторожностью, то и дело оглядываясь на дом, отворил калитку и вышел. Мальчишке стало тревожно, и он до утра сидел на сене не сомкнув глаз. Потом он рассказал об увиденном слугам, и один из них поднял камень, слишком тяжелый для мальчишки; под ним нашелся кинжал, который Смит опознал как принадлежавший его хозяину. Оружие было окровавлено; в щели между лезвием и рукоятью застряли волоски, совпадавшие по цвету с волосами сэра Уинстона.

– Кажется странным, что один и тот же человек пользовался двумя различными инструментами одного рода, – заметил Мервин. Наступило молчание.

– Да, верно, это кажется странным, – подтвердил Марстон, прочистив горло.

– И все-таки ясно, что ими пользовалась одна и та же рука, – добавил один из присяжных. – Доказано, что нож был у Мертона, когда тот выходил из своей комнаты; и также доказано, что он спрятал кинжал, покинув дом.

– Да, – сказал Марстон с жестокой улыбкой, саркастически глядя на Мервина, но обращаясь к последнему говорившему. – Благодарю, что обратили мое внимание на эти факты. Не очень приятно сознавать, что где-то в моем доме скрывается необнаруженный убийца.

Мервин немного поразмыслил и сказал, что хочет задать еще несколько вопросов Смиту и Карни. Их вызвали одного за другим, подробно расспросили, выясняя, не заходил ли в комнату вместе с Мертоном кто-либо еще. По их словам, больше никто не появлялся, только лакей упомянул какие-то неразборчиво услышанные звуки и возгласы.

– В первый раз вы об этом не сообщили, – сурово заявил Марстон.

– Сразу и не вспомнил, сэр, – ответил лакей. – Джентльмены задали мне так много вопросов; но утром, сэр, я вам об этом рассказывал.

– О да, кажется, рассказывали, – подтвердил Марстон. – Но потом вы сказали, что сэр Уинстон часто разговаривал вслух сам с собой, так?

– Да, сэр, такая у него привычка, потому я и не вошел к нему, когда услышал, – ответил лакей.

– Через какое время после этого вы увидели в своей комнате Мертона? – спросил Мервин.

– Не могу сказать, сэр, – развел руками Смит. – Я вскоре уснул и не знаю, долго ли проспал до его прихода.

– Может быть, час? – предположил Мервин.

– Не могу сказать, – с сомнением повторил лакей.

– Или пять часов? – спросил Марстон.

– Нет, сэр, никак не пять часов.

– Вы можете поклясться, что прошло больше получаса? – настаивал Марстон.

– Нет, сэр, поклясться не мог бы, – ответил тот.

– Боюсь, мистер Мервин, вы обманываетесь, – презрительно бросил Марстон.

– Я выполнил свой долг, сэр, – язвительно парировал Мервин, – требующий, чтобы у меня не оставалось сомнений, которые свидетели могли бы развеять своими показаниями. У меня возникло предположение, что в этом чудовищном убийстве могли быть замешаны несколько человек, а не один. Вот я и хотел удостовериться. Вы, кажется, не сочли этот вопрос заслуживающим внимания; что ж, каждый имеет право на собственное мнение.

– Ваше мнение, сэр, в делах такого рода, особенно если оно приумножает подозрения и возлагает вину на других, должно подкрепляться чем-либо более существенным, чем простые фантазии, – ответствовал Марстон.

– Не знаю, что вы называете фантазиями, – презрительно отозвался Мервин, – но в деле фигурируют два смертоносных оружия, нож и кинжал, и, получается, для совершения убийства использовались они оба; если вы не видите в этом ничего странного, не в моих силах на вас повлиять.

– Знаете, сэр, – мрачно произнес Марстон, – вся эта история, по вашему выражению, странная; и я не понимаю, с какой целью вы выбрали данное конкретное обстоятельство для далеко идущей критики, разве что хотите раздуть скандал в моем доме, навлекая на его обитателей смутные ужасные подозрения. Негоже, сэр, – сурово вскричал он, – давать волю своей мелочной злобе.

– Мистер Марстон, – Мервин встал, сунул руки в карманы и с той же суровостью обернулся к оппоненту, – всей округе известно, в чьем сердце гнездится злоба, ежели таковая имеет место между нами. Я не считаю вас своим другом, сэр, но не питаю и ненависти. И даже по отношению к злейшему врагу я не способен употребить во зло подобные обстоятельства и причинить обиду под предлогом выполнения своего долга.

Марстон собирался что-то ответить, но тут вмешался коронер и призвал их уделить все свое внимание печальному расследованию, ради которого они сюда и прибыли.

Осталось допросить только хирурга, прибывшего вместе с коронером, дабы определить характер и природу ранений, обнаруженных на теле покойного. Хирург сообщил, что, осмотрев тело, обнаружил не менее трех ран, нанесенных острым предметом; две из них проникли в сердце и стали причиной мгновенной смерти. Кроме того, наличествовали следы двух ударов тупым тяжелым предметом, один на затылке, другой на лбу, с небольшой ссадиной на брови. В передней части головы был с корнями вырван большой клок волос, ладонь и пальцы на правой руке порезаны. Получив эти показания, присяжные еще раз зашли в комнату, где лежало тело, и внимательно осмотрели место преступления, дабы установить, если возможно, точные обстоятельства убийства.

Результат скрупулезного расследования был таков: покойный уснул в мягком кресле, и, пока он находился в бессознательном состоянии, убийца прокрался в комнату и перед нападением на жертву запер дверь спальни изнутри. Подтверждением этому было то, что ни на дверной ручке, ни на других частях двери не было обнаружено следов крови. Предполагалось, что затем преступник приблизился к сэру Уинстону с целью ограбить или убить его во сне, но в этот миг несчастный проснулся; последовала короткая отчаянная схватка, в ходе которой преступник ударил свою жертву кулаком в лоб и, оглушив его, торопливо схватил за волосы и пронзил ему грудь кинжалом, лежавшим неподалеку на каминной полке, вследствие чего голова с силой ударилась о спинку кресла. Эта часть заключения подтверждалась находкой пряди волос на полу и обилием крови. Ковер был сдвинут с места, на полу лежали осколки графина, стоявшего на столе недалеко от кресла. Предположительно, затем преступник подтащил полуживое тело к кровати, где, взяв нож, вероятно принесенный в комнату в том же кармане, из которого потом он, по словам мальчика, достал кинжал, расправился со своей жертвой; затем, то ли услышав какие-то тревожные звуки, например шаги лакея в соседней комнате, то ли по какой-либо другой причине, убийца выронил нож у кровати и больше не смог его найти. Раны на руке покойного указывают на то, что он схватился за лезвие и попытался отвести клинок от себя. Вмятина от окровавленной руки, засунутой под подушку, куда сэр Уинстон имел обыкновение, отходя ко сну, прятать свой кошелек и часы, ясно указывают на мотив этого не объяснимого другими причинами преступления.

После короткого совещания присяжные выдвинули против Джона Мертона обвинение в предумышленном убийстве, и коронер полностью согласился с их решением.

Марстон в качестве мирового судьи указал в обвинительном заключении основные показания, данные коронеру, присягнул против Мертона и передал копию заключения в министерство внутренних дел. За поимку преступника была назначена награда, но она еще несколько месяцев оставалась неврученной.

В последующие дни Марстон написал некоторым из многочисленных родственников сэра Уинстона, сообщая о произошедшем, и попросил немедленно принять меры к тому, чтобы тело было вывезено. Тем временем в покоях смерти к работе приступили гробовщики. Труп уложили в свинцовый гроб, поместили его в кедровый, а кедровый – в большой дубовый футляр, обтянутый пурпурной тканью и обитый золочеными гвоздями, прикрепили позолоченную табличку с указанием возраста покойного, титула и т. д. и т. п.

Ответ на письмо Марстона был получен лишь через две недели. Лорд Г., дядя покойного сэра Уинстона, в короткой записке выразил глубокое сожаление по поводу «печального и необъяснимого события» и добавил, что завещание, немедленно вскрытое и прочтенное после получения «горестного известия», не содержало никаких указаний по организации похорон, каковые, следовательно, будут проведены максимально скромно и незамедлительно, где-нибудь неподалеку; в завершение лорд указывал, что счета от гробовщиков и прочего персонала, занятого в печальных приготовлениях, следует прислать мистеру Скелтону, который любезно согласился безотлагательно выехать из Лондона для завершения сих приготовлений и который во всех деловых вопросах, связанных с покойным, будет представлять его, лорда Г., в качестве душеприказчика покойного баронета.

Через день или два после этого письма прибыл сам Скелтон, хорошо одетый, манерный и нахальный, типичный лондонский прихвостень титулованной знати, правда, сильно потускневший, с лицом бледным и опухшим. Его отличало чудесное сочетание подлости, наглости и чувственности – именно таких качеств и можно ожидать от прихлебателя сэра Уинстона.

Он, вероятно, намеревался поразить местных жителей своей великолепной утонченностью и важностью, однако вскоре обнаружил, что в лице Марстона столкнулся с человеком высшего света, прекрасно знакомого с обычаями и нравами лондонской жизни. И после безрезультатных попыток произвести впечатление на хозяина мистер Скелтон убедился в тщетности своих усилий и был вынужден слегка умерить свои притязания. Марстону, хоть он и предпочел бы этого избежать, все же пришлось пригласить гостя заночевать в доме, и приглашение, разумеется, было принято; на следующее утро, после позднего завтрака, мистер Скелтон, зевнув, заметил:

– Теперь поговорим о покойном. Бедный Беркли! Как вы намереваетесь поступить с телом?

– Не могу вам ничего предложить, – сухо ответил Марстон. – Это меня не касается, могу лишь пожелать, чтобы вы забрали тело безотлагательно. Других предложений у меня нет.

– Г. хотел бы, чтобы покойного похоронили как можно ближе к этим местам, – сказал Скелтон.

Марстон кивнул.

– Если не ошибаюсь, здесь, в поместье, на фамильном кладбище есть что-то вроде склепа? – продолжал гость.

– Да, сэр, – коротко ответил Марстон.

– И что? – протянул Скелтон.

– Что значит «и что», сэр? – огрызнулся Марстон.

– А то, что, согласно пожеланиям всех заинтересованных лиц похоронить несчастного как можно скорее, думаю, он может упокоиться где угодно, в том числе и там.

– Если бы я желал этого, мистер Скелтон, то уже предложил бы сам, – оборвал его Марстон.

– Значит, вы этого не желаете?

– Нет, сэр, категорически нет, – ответил Марстон с куда большей резкостью, чем он сам в более молодые годы считал бы допустимой.

– Возможно, – отозвался Скелтон с грубоватой веселостью, поскольку не нашел ничего лучшего, – возможно, вы разделяете представление о том, что убитые не могут упокоиться в своих могилах, пока их убийцы не искупят вину?

Марстон ничего не ответил, лишь метнул в собеседника пылающий взгляд исподлобья.

– Ну в таком случае, – Скелтон беспечно вернулся к прежней теме, – если вы отказываете мне в помощи, могу я надеяться хотя бы на ваш совет? Я ничего не знаю о здешних местах и прошу вас порекомендовать, где можно устроить погребение.

– Не желаю я давать советы, – буркнул Марстон, – но будь я вами, то захоронил бы останки в Честере. Отсюда до этого города не больше двадцати миль; и, если в будущем его родные захотят забрать тело, проделать это оттуда будет гораздо легче. Но решать, конечно, вам.

– Ей-богу, думаю, вы правы! – воскликнул Скелтон, радуясь, что избавился от необходимости размышлять над этим вопросом. – Последую вашему совету.

Согласно этому решению, в течение двадцати четырех часов тело было перевезено в Честер и там захоронено. От имени многочисленных безутешных друзей и родственников сэра Уинстона присутствовал один только Скелтон.

Существуют разновидности душевной боли, которые не поддаются исцелению временем; наоборот, день ото дня и год от года они терзают сердце все сильней и сильней. Вероятно, этим же свойством обладали горькие чувства, неизменно омрачавшие лицо Марстона. Он стал чуждаться общества еще сильнее, чем раньше. Не радовался даже общению с родным сыном. Целые дни с утра до вечера он проводил в бесцельных блужданиях по своему обширному неухоженному поместью; а если погода препятствовала прогулкам, запирался в своем кабинете под предлогом неотложных дел.

После упомянутого нами случая он больше не заговаривал о предполагаемом отъезде мадемуазель де Баррас. Правду сказать, его чувства к этой юной особе были загадочными и противоречивыми; и всякий раз, когда его мрачные мысли устремлялись к ней (а это, несомненно, случалось часто), с его губ слетали возгласы, свидетельствующие о болезненных и страшных подозрениях в ее адрес.

– Да, – бормотал он в таких случаях. – Кажется, в ту проклятую ночь я слышал в вестибюле стук твоих каблучков. Померещилось? Может быть, но как-то странно это. Я не понимаю эту женщину. Она ускользает от моего пристального внимания. Я смотрел на нее таким взглядом, в котором она могла бы легко прочитать мои подозрения, однако оставалась спокойной и непоколебимой. Я следил за ней, присматривался и все-таки до сих пор сомневаюсь – кто она такая? Та, за кого себя выдает, или тигрица?

С другой стороны, миссис Марстон откладывала со дня на день болезненную обязанность передать мадемуазель де Баррас жестокое послание от своего супруга. Так прошло несколько недель, и она уже начала думать, что его молчание на этот счет, притом что он каждое утро видит молодую француженку за завтраком, можно считать чем-то вроде уклончивого намека на то, что его решение о ее изгнании не подлежит немедленному исполнению, а должно постоянно нависать над ничего не подозревающей виновницей.

Прошло уже шесть или восемь недель с тех пор, как катафалк, увозящий скорбные останки злосчастного сэра Уинстона Беркли, исчез в дальнем конце сумрачной аллеи; осень сменилась зимой, на пути у Марстона, мрачно бродившего по лесам Грей-Фореста, кружились сухие листья, и порывы холодного ветра раскачивали толстые ветки у него над головой. День выдался унылый и пасмурный, и, выйдя на длинную живописную просеку, скрытую в лесной чаще, он внезапно увидел перед собой, не далее чем в двадцати шагах, страшное видение, на миг приковавшее его к земле.

Перед ним стоял Джон Мертон, убийца, грязный после долгого пути, оборванный, бледный и усталый. Он не выказал ни малейшего намерения развернуться и убежать; напротив, остался стоять на месте, глядя на своего бывшего хозяина безумными печальными глазами. Марстон дважды или трижды пытался заговорить; его лицо побелело как смерть, и, встреть он даже призрак убитого баронета, это не смогло бы нагнать на него большего ужаса.

– Заберите меня, сэр, – покорно заявил Мертон.

Марстон опять не шелохнулся.

– Арестуйте меня, сэр, ради бога! Вот он я, перед вами, – повторил он, опустив руки. – Пойду, куда вы скажете.

– Убийца! – закричал Марстон во внезапном порыве злобы и ужаса. – Убийца! Душегуб! Злодей! Получай!

С этими словами он разрядил в беднягу один из пистолетов, которые всегда носил с собой. Выстрел не достиг цели, и Мертон лишь мучительно сцепил руки и понурил голову.

– Стреляйте в меня, стреляйте! – хрипло проговорил он. – Прикончите, как собаку. Уж лучше мне быть мертвому, чем такому, как есть.

Звук выстрела достиг еще одних ушей; едва успело угаснуть среди деревьев его раскатистое эхо, как ярдах в пятидесяти раздался суровый окрик, и на поляну, запыхавшийся и ошеломленный, выбежал Чарльз Марстон. Отец переводил взгляд с Мертона на сына, виновато и растерянно хмурясь, и сжимал в руке дымящийся пистолет.

– Что это! Боже мой! Мертон! – выпалил Чарльз.

– Да, сэр, Мертон; готов отправиться в тюрьму или куда скажете, – покорно проговорил Мертон.

– Он убийца! Безумец! Не верь ему! – еле слышно бормотал Марстон губами белыми, как воск.

– Мертон, вы решили сдаться? – сурово потребовал ответа юноша, приближаясь.

– Да, сэр, только этого и желаю; видит бог, я хочу умереть, – в отчаянии ответил несчастный и медленно направился к Чарльзу.

– Тогда пойдемте. – Молодой Марстон взял его за шиворот. – Не шумите, пойдемте в дом. Вы виновны в преступлении, и теперь вы мой пленник, поэтому я вас не отпущу.

– Я и не хочу никуда идти, сэр, говорю вам. Я сегодня пятнадцать миль прошел, чтобы попасть сюда и сдаться хозяину.

– Проклятый безумец, – сам того не сознавая, пробормотал Марстон, глядя на пленника; вдруг, внезапно разъярившись, закричал: – Негодяй, ты хочешь умереть? Что ж, твое желание скоро исполнится!

– Тем лучше, – покорно отозвался Мертон. – Мне незачем жить; пора лечь в могилу. Лучше бы я умер год назад.

Минут через пятнадцать после этого Мертон в сопровождении Марстона и его сына Чарльза вошел в холл особняка, который он всего десять недель назад покинул при столь ужасных обстоятельствах. Дойдя до дома, Мертон сильно разволновался и горько заплакал, увидев двоих или троих своих бывших друзей, таких же слуг, которые молча смотрели ему вслед с мрачным, боязливым любопытством. Потом явились и другие, они осторожно косились и перешептывались, под разными предлогами ходили взад-вперед по холлу, украдкой поглядывая на преступника. Мертон сидел, спрятав лицо в ладонях, и рыдал, словно не замечая, что оказался в центре унизительного внимания. Тем временем Марстон, бледный и взволнованный, зачитал приказ об аресте и, приведя к присяге нескольких своих работников, назначил их временными констеблями и поручил им отвезти пленника в окружную тюрьму. Там, под надежным замком, на некоторое время его и оставим.

После этого события Марстон потерял сон и покой. Он очень мало ел, почти не спал, здоровье его рушилось точно так же, как недавно рушилось душевное состояние. Однажды он ворвался в комнату, где, как мы уже упоминали, миссис Марстон имела обыкновение сидеть в одиночестве. Она и сейчас была там и при появлении мужа вскрикнула от удивления и радости, к которой примешивалось сомнение. Он молча подошел к ней и некоторое время мрачно сидел, опустив глаза. Она не осмелилась расспрашивать его и с тревогой ждала, когда супруг начнет разговор. Наконец он поднял голову и, глядя ей в лицо, напрямик спросил:

– Ну что там насчет мадемуазель?

Миссис Марстон растерялась.

– Некоторое время назад я говорил вам, чего хотел бы по отношению к этой молодой леди, и поручил вам ознакомить ее с моей волей; при этом она до сих пор здесь и, по-видимому, чувствует себя не хуже, чем прежде.

Миссис Марстон опять растерялась. Она не знала, как признаться ему, что не выполнила его поручение.

– Не думайте, Гертруда, что я пришел искать виноватых. Я всего лишь хотел узнать, сказали ли вы мадемуазель де Баррас, что мы пришли к единому мнению о необходимости, или целесообразности, или выражайтесь как хотите, прекращения ее службы у нас. По вашему поведению вижу, что не сказали. Не сомневаюсь, что вами двигали самые добрые мотивы, однако мое решение остается неизменным; поэтому еще раз настаиваю, чтобы вы поговорили с ней и ясно донесли до нее мои и ваши пожелания.

– Не мои, Ричард, – слабым голосом возразила леди.

– Ну тогда только мои, – резко отозвался он. – Не станем ссориться из-за этого.

– И когда же – как скоро – мне следует поговорить с ней на эту тему, болезненную для нас обеих? – спросила она со вздохом.

– Сегодня, сей же час; если можете, сию же минуту. В общем, чем скорее, тем лучше. – Он встал. – Не вижу смысла оттягивать это и дальше. Мне жаль, что мои пожелания не были исполнены немедленно. Прошу в дальнейшем обойтись без колебаний и отлагательств. Надеюсь нынче вечером услышать, что все улажено.

Сказав это, Марстон тотчас же ушел. Он быстрым шагом спустился в свой кабинет, запер дверь, рухнул в большое кресло и дал волю своему возмущению – надо сказать, немалому.

Тем временем миссис Марстон, намереваясь выполнить свою неприятную задачу как можно скорее, послала за мадемуазель де Баррас. Прелестная француженка тотчас же явилась на зов.

– Садитесь, мадемуазель. – Миссис Марстон ласково взяла ее за руку и подвела к невысокому креслу.

Мадемуазель де Баррас села и одним быстрым взглядом прочитала все, что было написано на лице у ее хозяйки. Однако в следующий миг, когда миссис Марстон посмотрела на нее, эти блестящие глазки скромно потупились и печально опустились к полу. Однако румянец на ее щеках вспыхнул ярче, грудь начала вздыматься быстрее, что говорило о страхе перед болезненным разоблачением. Внешний контраст между этими двумя женщинами, чьи руки были так нежно сплетены, был столь же разительным, как и моральные различия их внутреннего мира. Одна – смиренная, печальная и мягкая; другая – исполнена гордости и страсти, полна темного огня и загадочной красоты. Одна напоминала Ниобу, окутанную лунным сиянием, другая – Венеру, озаренную светом далеких пожаров.

– Мадемуазель, дорогая мадемуазель, мне очень грустно говорить вам это, и я даже не знаю, с чего начать. – Миссис Марстон сжала руку девушки. – Но мистер Марстон дважды просил меня сказать вам это. Думаю, вы выслушаете эту новость с гораздо меньшей болью, чем испытаю я, сообщая вам ее.

Мадемуазель де Баррас метнула на собеседницу еще один пылающий взгляд, но ничего не сказала.

– Мистер Марстон настаивает, мадемуазель, что мы с вами должны расстаться.

– Est-il possible?[3] – вскричала француженка с неподдельным испугом.

– Да, мадемуазель, вы, несомненно, удивлены. – Миссис Марстон встретила взгляд широко распахнутых глаз, которые, однако, в тот же миг опустились снова. – Вас, естественно, потрясло это решение, которое я считаю крайне жестоким.

– Когда он в последний раз говорил об этом? – торопливо спросила француженка.

– Всего несколько минут назад, – ответила миссис Марстон.

– М-м, – протянула мадемуазель и больше минуты неподвижно сидела в молчании.

– Мадам, – горестно воскликнула она наконец. – В таком случае, полагаю, мне следует уйти; но у меня сердце разрывается при мысли о расставании с вами и с моей дорогой мисс Родой. Я была бы счастлива, если бы перед отъездом вы, дорогая мадам, позволили мне еще раз заверить мистера Марстона в своей невиновности и в его присутствии призвать небо в свидетели того, сколь несправедливы его подозрения.

– Сделайте это, мадемуазель, и я дополню ваши слова своими искренними заверениями; однако, видит бог, – удрученно произнесла она, – я не ожидаю большого успеха. Но все же мы должны попытать счастья.

Марстон, как уже было сказано, сидел в библиотеке. Его волнение сменилось равнодушной мрачностью, он откинулся на спинку кресла, заложил руку за голову и лишь смотрел, как тлеют угли в камине. Раздался стук. Он сидел спиной к двери и, не встав и даже не обернувшись, велел нежданным гостям войти. Дверь распахнулась и снова закрылась, послышались легкие шаги, на стене выросла длинная тень. Марстон обернулся – перед ним стояла мадемуазель де Баррас. Сам того не сознавая, он встал и молча поглядел на нее.

– Мадемуазель де Баррас! – произнес он наконец с холодным удивлением.

– Да, несчастная мадемуазель де Баррас, – нежным голосом ответила француженка, едва шевеля губами.

– Ну, мадемуазель, что вам угодно? – спросил он тем же холодным тоном и отвел глаза.

– О месье, вы еще спрашиваете? Притворяетесь, будто ничего не знаете? Разве не вы велели передать мне жестокое, жестокое известие?

Она говорила так тихо и нежно, что ее слова вряд ли были бы услышаны на другом конце комнаты.

– Да, мадемуазель де Баррас, передал, – угрюмо подтвердил Марстон. – Вы вряд ли сможете назвать его жестоким, если задумаетесь о своем поведении и об обстоятельствах, которые подтолкнули меня на эти меры.

– Что я такого сделала, месье? О каких обстоятельствах вы говорите? – жалобно спросила француженка.

– Что вы сделали? Отличный вопрос. Ха-ха! – горько повторил он и с подавленной яростью добавил: – Спросите свое сердце, мадемуазель.

– Я уже спрашивала, и сердце ответило – ничего плохого. – Она на миг заглянула ему в лицо своими прелестными печальными глазами.

– Значит, оно солгало, – презрительно отозвался он.

– Месье, видит бог, вы жестоко ошибаетесь во мне. – Она умоляюще сложила руки.

– А когда-нибудь хоть одна женщина сказала, что ее обвиняют справедливо? – ухмыльнулся Марстон.

– Не знаю, мне все равно. Знаю только, что я ни в чем не виновата, – жалобно продолжала она. – Призываю небо в свидетели, что вы ко мне несправедливы.

– Несправедлив? При всем том, в чем я вас обвиняю? – презрительно бросил он. – Впрочем, не будем больше об этом. Я сформировал свое мнение и пришел к выводам. Если даже я не называю их в открытую, вы все равно прекрасно понимаете их характер. Я знаю свет, мадемуазель, и разбираюсь в женских хитростях. Оставьте ваши клятвы и заверения для школяров и простаков; на меня вы их напрасно тратите.

Марстон расхаживал по комнате, сунув руки в карманы.

– Значит, вы мне не верите и не поверите? – заискивающе произнесла она.

– Нет, – сухо ответил он, проходя мимо нее. – Как вы верно выразились, не верю и не поверю ни единому вашему слову. Поэтому, умоляю, избавьте себя от лишних беспокойств по этому поводу.

Она подняла голову, метнула на него испепеляющий взгляд и в тот же миг прижала к груди сжатый кулачок. Однако слова, трепетавшие на ее бледных губах, так и не были произнесены, глаза опять потупились, а пальцы теребили медальон на шее.

– Прежде чем я уйду, – грустно произнесла она с глубоким вздохом, – я должна сделать одно, последнее признание. Судите обо мне после него. Вы не можете не поверить мне; это тайна, и произнести ее можно только шепотом, шепотом!

При этих словах с ее лица схлынули все краски, голос стал незнакомым и решительным. Марстон развернулся на каблуках и остановился рядом с ней. Мадемуазель заглянула ему в лицо; он нахмурился, но опустил глаза. Она подалась ближе, положила руку ему на плечо и что-то зашептала на ухо. Внезапно он вскинул голову, лицо застыло, заострилось, стало мертвенным и неподвижным, будто высеченное из серого камня. Господин отшатнулся, сначала немного, потом еще чуть-чуть, покачнулся и упал навзничь. К счастью, его приняло в свои объятия кресло, на котором он недавно сидел, и он остался лежать в нем, бесчувственный, как мертвец. Когда наконец его глаза открылись, на лице молодой женщины уже не было ни победного блеска, ни гневных теней, никаких уловимых следов вины или угрозы. На ее щеки вернулся нежный румянец, подбородок с ямочкой опустился к белой шее, на лице боролись печаль, стыд и гордость; она стояла перед Марстоном, точно прелестная кающаяся грешница, только что признавшаяся исповеднику в страшных грехах.

На следующий день, когда Марстон седлал коня, чтобы, как обычно, в одиночестве отправиться на прогулку по парку, во двор через заднюю калитку внезапно въехал доктор Денверс. Марстон коснулся шляпы и сказал:

– С вами, доктор, я не требую соблюдения формальностей, и вы тоже, знаю, в общении со мной отметаете церемонии. Вы найдете миссис Марстон в доме.

– Нет, дорогой господин, – перебил священник, уверенно держась в седле. – Сегодня я приехал поговорить с вами.

– Черта с два! – недовольно отозвался удивленный Марстон.

– Именно так, сэр, – повторил доктор с легким укором, ибо его оскорбила не столько грубость манер Марстона, сколько вырвавшееся у него богохульство. – И мне неприятно, что ваше удивление заставило вас немного забыться…

– Полно, полно, доктор Денверс, – перебил Марстон, не дослушав гостя. – Если вам и впрямь нужно со мной поговорить, надеюсь, дело ваше не слишком срочное, и мы могли бы обсудить его после ужина. Так что, прошу, зайдите в дом и отдохните, а вечером мы с вами побеседуем.

– Мой конь не устал. – Священник потрепал шею жеребца. – И, если вы не возражаете, я бы проехался вместе с вами и на ходу сообщил все, что намеревался сказать.

– Ну хорошо, пусть будет так, – ответил Марстон с плохо скрываемым нетерпением. Отбросив дальнейшие церемонии, он медленно пустил коня по аллее и, свернув на мягкую лужайку, направился к самым заброшенным местам лесистого поместья. Священник держался рядом. Они прошли еще немного, и доктор Денверс заговорил:

– Я дважды или трижды навещал того несчастного.

– Какого несчастного? Несчастье не является отличительной чертой человека, – резко отозвался Марстон.

– Это вы верно подметили, – признал доктор Денверс. – Человек рождается для забот, это так же верно, как то, что искры летят вверх. Я, однако, говорю о несчастнейшем из несчастных – о вашем слуге Мертоне.

– Ха! Говорите, вы его навещали? – В голосе Марстона звучал интерес вперемешку с тревогой.

– Да, несколько раз, и имел с ним долгие серьезные беседы, – продолжал священник.

– Гм! Мне казалось, этим должен заниматься капеллан[4], а не вы, дорогой друг, – заметил Марстон.

– Капеллан был нездоров, – ответил доктор Денверс, – поэтому я на день или два взял на себя его обязанности, и бедняга Мертон, хорошо зная меня, предпочел беседовать со мной, а не с незнакомцем. Поэтому, по обоюдному желанию его и капеллана, я продолжил свои визиты.

– Что ж, полагаю, вы научили его молиться и петь псалмы. И что же из этого вышло? – с отвращением поинтересовался Марстон.

– Он и вправду молился, бедняга! И, полагаю, его молитвы были услышаны на престоле благодати, – сказал его спутник со всей серьезностью, словно не замечая насмешливого тона собеседника. – Он полон раскаяния и признает свою вину.

– О! Вот и хорошо – и для него самого, и для его души. Вы уверены? Что он во всем признался? Признал свою вину?

Марстон задавал вопросы так быстро и взволнованно, что священник поглядел на него с легким удивлением; а придя в себя, добавил невозмутимым тоном:

– Что ж, правильно сделал; улики совершенно ясны и не оставляют места сомнениям или домыслам. Он понимал, что ему не уйти от возмездия, и решил вести себя самым пристойным образом. Это, несомненно, дает ему надежду на спасение.

– Я не расспрашивал его об этом, – отозвался доктор Денверс. – Сначала даже не хотел слушать эти разговоры; но потом он сказал, что решил отказаться от защиты и видит перст Божий в судьбе, которая его постигнет.

– Надо думать, он будет признан виновным? – предположил Марстон, вглядываясь в лицо своего спутника глазами тревожными и даже зловещими.

– Его слова заключали в себе очень многое, – ответил священник. – И поскольку он искренне признал свою вину и проявил намерение полностью, без сопротивления и уклонения, подчиниться воле закона, я призвал его завершить начатое славное дело и раскрыть перед вами или кем-либо еще из мировых судей все подробности и обстоятельства того ужасного преступления.

Марстон сдвинул брови и некоторое время ехал молча. Потом резко заявил:

– Мне кажется, сэр, в этом вы немного превысили свои полномочия.

– Каким это образом, позвольте узнать?

– А вот каким, сэр, – ответим Марстон. – До наступления дня суда человек может изменить свое мнение, и затянуть петлю на его шее – обязанность палача, а не ваша, уважаемый. Простите мне мою свободу, но, если показания будут даны так, как вы предлагаете, это, несомненно, приведет его на виселицу.

– Упаси меня бог, мистер Марстон, – парировал доктор Денверс, – внушать несчастному мысль о том, что он должен отказаться от своего последнего шанса на спасение, и закрывать для него путь к людскому милосердию. Но он сам исполнен решимости сделать это; он только об этом и говорит; он со всей серьезностью заявил мне об этом и, сколько я его ни предупреждал, снова и снова делает одни и те же заявления.

– Я бы на вашем месте счел, что этого вполне достаточно, и не стал просить о подробном описании всего процесса, коим стало отвратительное убийство. Знание о том, что человек виновен, вполне достаточно; закон задает лишь самый простой вопрос – виновен или невиновен, и не спрашивает большего. Примите, сэр, мой совет, совет обычного протестантского прихожанина, и оставьте акты исповеди и дознания папским священникам.

– Нет, мистер Марстон, вы меня не поняли: по сути дела, среди коронерских присяжных, а следовательно, и в обществе существует смутное и ни на чем не основанное мнение о том, что у Мертона при совершении этого убийства был помощник или сообщник.

– Это ложь, сэр! Гнусная, дьявольская ложь! Ни присяжные, ни общество не могут этому верить! – Марстон подскочил в седле и заговорил устрашающим голосом: – Вам забили голову ложью, сэр! Ложью злобной, бессмысленной, мстительной, направленной на то, чтобы позорить мою семью и терзать мои чувства! Эту мысль высказал в моем присутствии негодяй Мервин, но здравый смысл присяжных развеял ее в пух и прах!

– Заверяю вас, – после бурной вспышки гнева Марстона голос священника казался еле слышным, – мне и в голову не приходило, что вы воспримете мои слова так болезненно. Напротив, мне казалось, что и вас иногда посещают мучительные сомнения.

– Еще раз говорю вам, сэр, – голос Марстона зазвучал спокойнее, но не менее сурово, – сомнения, описанные вами, не имеют места; вашим ничем не настороженным слухом завладел мстительный негодяй, у которого не осталось иных желаний, кроме злобы на меня; к счастью, на белом свете мало таких мерзавцев, которые из любых несчастий человека извлекут яд, способный убить мир и спокойствие в его семье.

– Мне жаль, мистер Марстон, – ответил священник, – что у вас сложилось такое болезненное мнение о вашем соседе, и я совершенно уверен, что мистер Мервин, высказывая сомнения, оставшиеся у него после взятия всех свидетельских показаний, не желал вам зла.

– Еще как желал! Мерзавец! – Марстон в сердцах хлопнул себя по бедру рукой с зажатым в ней хлыстом. – Он нарочно ранил и терзал меня; с той же целью он распространяет свои так называемые сомнения. Надо же, не желал мне зла! Боже милостивый, сэр, ну неужели человек может быть настолько глуп, чтобы не замечать, что даже сама мысль о подобных сомнениях – нелепых, невероятных, противоречащих здравому смыслу – высказывается именно затем, чтобы разбередить уже раненые чувства, и мстительный убийца, не удовлетворившись и этим, снова продолжает продвигать и распространять свои абсурдные домыслы… Да будь он проклят!

– Мистер Марстон, прошу прощения, но я, как христианский священник, не могу допустить, чтобы столь ядовитые речи и столь недостойный язык, какой вы употребляете, остались без упрека, – сурово произнес Денверс. – Если вам угодно лелеять столь горькие чувства, недостойные христианина, то по крайней мере на краткое время нашего общения попрошу вас воздержаться от злых неподобающих слов.

Марстон хотел было отпустить язвительную колкость, но сдержался и отвернулся.

– Этот несчастный, кажется, сам всей душой желает раскрыть некоторые тайны, – снова заговорил доктор Денверс, немного помолчав. – И я порекомендовал ему обратиться со своими признаниями к вам как к самому подходящему слушателю.

– Короче, мистер Денверс, если вам кажется, что убийца должен высказать некие признания, так тому и быть. Я приду и выслушаю их. Судьи приедут не раньше чем через восемь или десять недель, так что спешки никакой нет. Я съезжу в город и повидаюсь с ним в тюрьме на следующей неделе.

С этими словами Марстон оставил старого священника и в одиночку поскакал через дрок и папоротники своего дикого, заброшенного парка.

В тот вечер после ужина Марстон очутился в гостиной наедине со своей женой. Миссис Марстон воспользовалась возможностью еще раз вступиться за мадемуазель де Баррас. Она не знала о странном разговоре, произошедшем между ее мужем и дамой, за которую она собиралась просить. Читатель может легко предвидеть, чем закончились ее новые попытки. Марстон слушал, сомневался, слушал, опять колебался, задавал вопросы, размышлял над ответами, вел мысленные споры с самим собой и наконец нехотя согласился дать юной леди еще один шанс и позволить ей остаться еще на некоторое время. Бедная миссис Марстон, не подозревая о том, какие ужасы ожидают ее в будущем, осыпала мужа благодарностями за то, что он (как, впрочем, и сам намеревался) удовлетворил ее мольбы. Не собираясь затягивать эту сцену, отчасти из нежелания выслушивать выражения привязанности, которые давно потеряли для него всякую привлекательность и даже, напротив, стали неприятны, отчасти из инстинктивного неприятия выражения благодарности, слетающих с ее губ, которые, узнай их обладательница правду, по справедливости могли бы дрожать от гневных упреков, он быстро вышел из комнаты, а миссис Марстон, окрыленная хорошими новостями, по доброте душевной поторопилась к мадемуазель де Баррас сообщить об успехах своего заступничества.

После этих событий прошло около недели, и однажды вечером Марстон внезапно получил от доктора Денверса следующее письмо.

«Уважаемый господин!

Вас наверняка потрясет известие о том, что Мертон серьезно болен и в настоящий момент находится на грани жизни и смерти. Он прекрасно осознает свое состояние и считает его милосердным вмешательством Провидения, избавляющим его от позора и ужасов неминуемой судьбы, которая его ждет. Сегодня несчастный дважды высказывал свое жгучее желание раскрыть факты, связанные с убийством сэра Уинстона Беркли, которые, по его словам, вам непременно следует узнать. Он говорит, что не сможет спокойно покинуть этот мир, не сделав свое признание, и подчеркивает, что выслушать его должны именно вы. Он просит вас прийти к нему утром, как можно раньше. Это воистину необходимо, так как, по словам врача, он быстро угасает. Я не прошу прощения за то, что искренне призываю вас выполнить просьбу умирающего; на этом, сэр, остаюсь вашим покорным слугой.

Дж. Денверс»

– Он считает это милосердным вмешательством Провидения, – с ухмылкой пробормотал Марстон, отложив письмо. – Что ж, у некоторых людей сложилось странное мнение о милосердии и о провидении; но если он просит, так и быть, я выполню его желание.

Весь вечер Марстон пребывал в таком хорошем расположении духа, какого не знал уже много месяцев, а то и лет. Казалось, у него гора с плеч свалилась. За ужином и после он поддерживал разговор, слушал с очевидным интересом, оживленно говорил, даже смеялся и шутил. Само собой, это проистекало не из здоровой бодрости спокойного сердца, а из острого, почти лихорадочного чувства внезапного избавления от душевного гнета.

Наутро Марстон въехал в старинный городок, на дальнем конце которого сельских путников встречал мрачный и обветшалый фасад тюрьмы. Он прошел мимо часовых и за дверями расспросил служителя. На его счастье, как раз в этот миг врач выходил из внутренних помещений тюрьмы, и его появление избавило Марстона от необходимости излагать дело во всех подробностях.

– Доктор Денверс сообщил, что ждет вас сегодня утром, – сказал медик после положенного обмена приветствиями. – Полагаю, ваш приезд связан с заключенным Джоном Мертоном?

– Да, сэр, именно так, – ответил Марстон. – Позволяет ли его состояние побеседовать с ним?

– Отнюдь, мистер Марстон, ему осталось жить не более нескольких часов, – ответил врач. – Он находится без сознания; однако, насколько мне известно, ночью он виделся с доктором Денверсом и рассказал ему все, что тяготило его душу.

– Ого! А можете ли вы сообщить, где сейчас доктор Денверс? – с тревогой поспешил спросить Марстон. – Как я понимаю, здесь его нет?

– Верно. Но я видел его, когда пришел, не далее чем десять минут назад. Он уехал в город. Сегодня базарный день, и, вероятно, в ближайшие час-другой вы найдете его на главной улице.

Марстон поблагодарил врача и, погрузившись в размышления, поехал в небольшую таверну, вошел в помещение и торопливо написал доктору Денверсу несколько строк, призывая его в эту таверну, так как здесь они смогут побеседовать спокойнее, чем на улице. Он передал эту записку слуге, велел доставить ее немедленно и рассказал, где предположительно можно найти доктора Денверса, а сам в величайшей тревоге стал ждать прибытия священника.

Не прошло и десяти минут, которые, однако, показались ему вечностью, как из небольшого холла до него донесся знакомый голос доктора Денверса. Марстон безуспешно пытался обуздать свое волнение; сердце бешено колотилось в груди, тело словно окуталось смертным холодом, глаза едва различали дверь, в которую вот-вот должен был войти почтенный священник.

Через несколько минут на пороге появился доктор Денверс.

– Дорогой господин, – сурово и мрачно заговорил он, пожав холодную руку Марстона. – Рад вас видеть. Мне следует раскрыть вам очень важную и странную тайну.

– Осмелюсь сказать… Я так и думал… То есть именно этого я и ожидал. – Марстон был бледен и тяжело дышал. – В тюрьме я слышал, что убийца, Мертон, близок к смерти и находится без сознания; врач сказал, что вы, по горячей просьбе заключенного, приходили к нему ночью. У меня дурные предчувствия, сэр, я боюсь, но сам не знаю чего. Хочу, однако страшусь услышать признания несчастного убийцы. Ради бога, расскажите, замешан ли в деле кто-либо еще?

– Нет, никаких конкретных имен названо не было, однако само происшествие окуталось еще большей тайной. Выслушайте меня, дорогой господин, и я дословно передам вам весь его рассказ, – сказал доктор Денверс.

Марстон тщательно закрыл дверь, и они сели в дальнем конце комнаты. Марстон едва дышал и был бледен как смерть; его губы сжались, брови нахмурились, мрачный взгляд широко распахнутых глаз устремился на рассказчика. Доктор Денверс, напротив, был спокоен и серьезен, разве что смутная тень благоговейного ужаса слегка омрачила его обычно приветливое лицо.

– Признание его было очень странным, – начал рассказ доктор Денверс, печально покачав головой. – Он сказал, что впервые мысль о преступлении возникла у него, когда лакей сэра Уинстона через несколько дней после их приезда случайно упомянул, что его хозяин, ложась спать, кладет свои банкноты в сумме нескольких сотен фунтов в небольшой кошель и прячет под подушку. По его словам, как только лакей рассказал об этом, словно какой-то дьявольский голос стал нашептывать ему на ухо, и с той минуты он стал рабом этого желания; оно не покидало его ни на миг. Он тщетно боролся с ним, ужасался и пытался выбросить из головы, но оно неотвязно преследовало его, и несчастный чувствовал, что его воля к сопротивлению угасает. Этот дьявольский незнакомец просочился к нему в сердце, с каждым днем набирался силы и дерзости, терзал беднягу денно и нощно. Мертон решил бежать из дома. Он поставил в известность о своем отъезде и вас, и миссис Марстон, но случайное происшествие затянуло его пребывание в доме вплоть до той фатальной ночи, которая решила его судьбу. Адская сила, завладевшая им, вынудила его встать с кровати, взять нож – тот самый, находка которого впоследствии дала возможность предъявить ему обвинение, – и направила в комнату сэра Уинстона; он вошел; ночь стояла лунная.

Здесь священник, окинув взглядом комнату, понизил голос и склонился так близко к Марстону, что их головы почти соприкоснулись. В таком состоянии он продолжал рассказ еще несколько минут. По завершении Марстон медленно встал, попятился и с заострившимся от ужаса лицом протяжно прошептал одно-единственное слово: «Всё». Оно походило на шипение змеи перед последним смертоносным броском. На время оба замолчали. Наконец Марстон хриплым голосом выпалил:

– Чудовищно… Кошмарно… О боже мой, боже мой! Какой ужас!

И, бросившись в кресло, закрыл глаза руками. По бледному лицу крупными каплями стекал пот смертной муки.

– Так оно и есть, – согласился священник еле слышным шепотом. И после долгого молчания повторил: – Воистину ужасно!

Внезапно Марстон вскочил на ноги, вытер с лица капли пота и стал дико озираться, словно пробудился от кошмарного сна.

– Я должен обратить это важнейшее и пугающее признание на пользу, – энергично заговорил он. – Я приложу все усилия для установления истины. Тем временем, сэр, во имя правосудия и милосердия попрошу вас соблюдать секретность. Оставьте выяснение обстоятельств мне; даже единым намеком не сообщайте никому о наших подозрениях. Будьте сдержанны, и тогда мы добьемся успеха. Если обмолвитесь хоть словом, виновный станет осторожнее, а на ни в чем не повинное и без того много пережившее семейство обрушится волна непристойных сплетен. Поэтому умоляю вас, призываю и надеюсь: храните молчание, молчание, по крайней мере в настоящий момент – молчание!

– Совершенно согласен с вами, дорогой мистер Марстон, – ответил доктор Денверс. – Никому, кроме вас, я ни словом не обмолвился о признаниях этого несчастного. Вы, будучи мировым судьей, родственником убитого джентльмена и главой семьи, в чьем доме находится виновный, всецело заинтересованы в раскрытии этого дела и как никто обладаете возможностями для установления истины. Я, как и вы, хорошо понимаю неуместность и глупость досужей болтовни об этом деле. Я намерен держать язык за зубами и уверяю вас, что, даже если вы потребуете разгласить тайну – а ваши просьбы, естественно, имеют для меня большой вес, – буду хранить строжайшее молчание.

Они еще немного посидели вместе, и Марстон, погруженный в загадочные мысли, откланялся и медленно поехал в Грей-Форест.

Прошло много месяцев, а может быть, год или больше. И хотя в нашей истории не появилось никаких новых действующих лиц, отношения между старыми изменились очень существенно. В манерах мадемуазель де Баррас происходили постепенные и очень неприятные перемены; ее проявления привязанности к миссис Марстон случались все реже; и перемены не сводились лишь к нарастающей холодности, в ее привычках появилось нечто новое и оттого еще менее привлекательное. Она все чаще выказывала независимость и беспечность, что выражалось в сотнях неосязаемых, но многозначительных мелких происшествий, которые, не давая повода для открытых упреков и возражений, фактически граничили с неповиновением и даже дерзостью. Эта неописуемая и вызывающая напористость, обнаруживаемая во взглядах, интонациях, поведении в целом, скорее удивляла, чем раздражала миссис Марстон. Сталкиваясь с очередным проявлением нарочитого пренебрежения и вкрадчивой наглости, она перебирала в памяти все мелкие стычки, случавшиеся в прошлом, в тщетных попытках найти среди них ту, которая могла бы стать причиной столь разительных изменений в поведении юной француженки.

Миссис Марстон изредка проявляла недовольство этими дерзкими выпадами, выражая его мрачным взглядом, холодным тоном, демонстративной отстраненностью, но все же обладала врожденным достоинством, не позволявшим ей ввязываться в мелкие перебранки; впрочем, она не находила конкретных весомых поводов для возмущения, которые позволили бы ей либо самой призвать наглую девицу к ответу, либо пожаловаться на ее поведение своему мужу.

Однажды вечером миссис Марстон и мадемуазель де Баррас остались наедине. После ужина, когда все разошлись, они долго сидели молча. Тогда госпожа решила воспользоваться случаем и получить от мадемуазель объяснение ее странного поведения.

– Мадемуазель, – сказала она. – Я давно замечаю, что ваше отношение ко мне разительно изменилось.

– Да неужели! – отозвалась француженка.

– Да, мадемуазель; вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, вы действуете осознанно и преднамеренно, – продолжала миссис Марстон тоном мягким, но исполненным достоинства. – Я немного сомневалась, следует ли вообще обсуждать эту тему при том, что вы придерживаетесь внешних форм вежливого обращения и пунктуально выполняете возложенные на вас обязанности; тем не менее я сочла за лучшее дать вам возможность, если будет угодно, честно объяснить, какие чувства заставляют вас вести себя так.

– О мадам, вы очень любезны, – холодно ответила гувернантка.

– Очевидно, мадемуазель, вы либо неправильно поняли меня, либо недовольны своим положением в нашей семье; я не могу как-либо иначе объяснить ваше поведение, – сурово произнесла миссис Марстон.

– Мое поведение – ma foi![5] – что такого в моем поведении? – уверенно парировала прелестная француженка, метнув на собеседницу презрительный взгляд.

– Если вы ставите под сомнение этот факт, мадемуазель, – ответствовала уважаемая дама, – этого достаточно. Полагаю, ваши непочтительные манеры проистекают из некоей причины, которая кажется вам достаточной, но мне она совершенно неизвестна.

– Я в самом деле не догадывалась, – высокомерно улыбнулась мадемуазель де Баррас, – что мои манеры станут предметом суровой критики или что я обязана менять их соответственно вашему милому, но трудному для соблюдения стандарту.

– Итак, мадемуазель, – продолжала миссис Марстон, – какова бы ни была причина вашего недовольства, я вижу, что вы не намереваетесь разглашать ее мне. Хочу только услышать из ваших собственных уст, желаете ли вы изменить эту ситуацию. Если да, заявите об этом честно и открыто.

– Вы, несомненно, очень любезны, мадам, – сухо заявила хорошенькая иностранка, – но у меня, по крайней мере сейчас, нет такого желания.

– Очень хорошо, мадемуазель, – ответила миссис Марстон со спокойным достоинством. – Сожалею, ради вашего же блага, о вашей недостаточной прямоте. Уверена, что, если бы вы высказались откровенно, у вас стало бы гораздо легче на душе.

– Мадам, могу ли я попросить вашего разрешения вернуться к себе в комнату? – Француженка встала и низко поклонилась. – Если, конечно, мадам не желает предъявить мне никаких других претензий.

– Разумеется, мадемуазель; мне больше нечего сказать, – ответила хозяйка.

Гувернантка поклонилась опять, еще глубже, и ушла. Миссис Марстон, однако, слышала – так и было задумано, – как юная леди, зажигая свечу в коридоре, ворчала и что-то шептала про себя. Эта сцена невыразимо огорчила несчастную миссис Марстон. Такие эмоции, как гнев, были ей совершенно несвойственны, и они уж точно никогда не примешивались к чувствам по отношению к мадемуазель де Баррас. Но в этой девушке она видела подругу и компаньонку, которой могла довериться в своем печальном одиночестве, считала ее доброй, нежной и полной сочувствия, а сейчас бедную даму постигло горькое разочарование.

Обиды, которые она получала от мадемуазель де Баррас, случались все чаще и усиливались. Иногда француженка по каким-то неизвестным причинам подолгу разговаривала с миссис Марстон и в таких случаях, невзирая на открытую сдержанность и отстраненность леди, болтала без умолку, словно ей казалось, что ее беседа – наилучшее развлечение для замкнутой слушательницы. Ни одна из их встреч не проходила без уклончивых предположений о чем-то таинственном или невысказанном. Эти смутные намеки, смысл которых, приоткрываясь на миг, казался пугающим, а в следующее мгновение рассеивался и исчезал, терзали миссис Марстон, словно появления призрака; и это обстоятельство, наряду со зловещими переменами, скорее осязаемыми, чем видимыми, в поведении мадемуазель, наделяло француженку в глазах ее бывшей подруги и покровительницы необъяснимыми чертами, не только неприятными, но еще и пугающими.

Чувства миссис Марстон к этой особе были еще сильнее растревожены плохо скрытыми намеками и недомолвками ее собственной горничной, которая не упускала возможности выразить свою крайнюю неприязнь к француженке и, казалось, постоянно была готова вот-вот предъявить ей некие серьезные обвинения или раскрыть какие-то страшные тайны, однако ей удавалось никогда не переходить эту грань; и, даже когда миссис Марстон уговаривала ее объясниться открыто, служанка уклонялась от требований своей хозяйки и оставляла ее в прежней тревожной неуверенности.

Марстон же, хотя и подтверждал подозрения своими поступками, никак не пытался развеять преследовавшие его неопределенные дурные предчувствия, которыми мадемуазель де Баррас окутывала его со злобным и таинственным усердием. Его мысли и настроения были подвержены странным колебаниям. В разгаре возбужденной веселости, которая до последнего времени была ему совершенно не свойственна, вдруг прорывались приступы черного отчаяния, из-за подобных перепадов делавшиеся еще страшнее; они охватывали его с головой и возникали так внезапно, будто на него спустилась тень какого-то пугающего видения. Иногда он целыми днями, а то и дольше уклонялся от общения со своей семьей и трапезничал в угрюмом одиночестве своей библиотеки, а затем незаметно выскальзывал наружу и бродил по лесам и лужайкам своего парка. В другие дни засиживался часами в комнате, которую некогда занимал сэр Уинстон, и в какой-то страшной решимости оставался там далеко за полночь. В такие часы слуги, полные любопытства и страха, слышали, как он расхаживает взад и вперед по этой заброшенной злополучной комнате; временами оттуда доносился его голос, бросавший отрывистые фразы, словно Марстон вел с кем-то приглушенный разговор. Из-за этих эксцентричных привычек домашним казалось, будто его гнетет какая-то сверхъестественная тайна, и постепенно они стали относиться к нему с еще большим страхом, чем обычно. Опасения подтвердились, когда он велел вынести из злополучных покоев всю мебель, запереть и заколотить двери. Хозяин ничем не объяснил столь внезапные и странные меры, и, естественно, по дому поползли слухи, будто в один из своих необъяснимых визитов на место ужасного происшествия он встретил призрак убитого баронета.

Помимо этого, отношение Марстона к жене стало необъяснимо переменчивым. Он усерднее, чем прежде, избегал ее общества; а если ему случалось обменяться с ней парой слов, они иногда были грубыми и жестокими, иногда полны печали и мягкого сострадания, причем ее отношение к нему всегда оставалось ровным, без малейших перепадов, которыми можно было бы объяснить эту неустойчивость его настроения. Под гнетом этих обстоятельств миссис Марстон стала еще грустнее и несчастнее, чем прежде. Со временем мадемуазель де Баррас тоже взяла манеру разговаривать с ней повелительным тоном, что еще сильнее обижало хозяйку имения. Тем временем Чарльз Марстон вернулся в Кембридж, а Рода, лишившись приятных прогулок с братом, вернулась к необременительной учебе под руководством мадемуазель де Баррас, а свободное время проводила рядом с любимой матерью.

Как-то раз миссис Марстон, сидя в своей комнате с Родой, позвала свою горничную, чтобы та достала из книжного шкафа и тщательно протерла от пыли несколько богато переплетенных томов.

– Уиллет, кажется, ты плакала, – сказала миссис Марстон, заметив покрасневшие и опухшие глаза девушки.

– Да, мэм, плакала, – неохотно призналась та. – И ничего не могла поделать, вот совсем ничего.

– Что же тебя так расстроило? С тобой кто-то плохо обошелся? – спросила хозяйка, питавшая к несчастной девушке искреннее уважение. – Скажи же, не бойся, кто тебя обидел.

– О мэм, меня никто не обижал, но иногда я не могу не огорчаться при виде того, как у нас идут дела. У меня есть только одно желание, всего одно, и, если оно исполнится, мэм, я больше ни о чем не стану просить, – сказала девушка.

– Что же это за желание? – спросила миссис Марстон. – Чего ты хочешь? Говори открыто, Уиллет, чего желаешь?

– О мэм, если я скажу, вы, наверное, будете недовольны. Не спрашивайте, мэм. – Девушка принялась усердно вытирать пыль с книг и с сердитым рвением ставить их на место. – Видит бог, я никому не хочу зла, но при всем том я хочу того, чего хочу, и это чистая правда.

– Знаешь, Уиллет, я не могу понять твою недавно возникшую привычку говорить намеками и догадками и отказываться объяснить их смысл. В чем дело? Говори открыто. Если в доме происходит что-то бесчестное, твой долг – ясно заявить об этом.

– О мэм! Дело всего лишь в моем желании. Я хочу… Но это не имеет значения. Я бы хотела, чтобы в нашем доме не было этой француженки…

– Если ты говоришь о мадемуазель де Баррас, называй ее как положено; она леди, – перебила ее миссис Марстон.

– Да, мэм, прошу прощения, – продолжала девушка. – Леди или нет, мне все равно; ибо я уверена, мэм, она не уедет из дома, пока здесь не случится что-нибудь плохое; и… и… Мне невыносимо говорить с вами о ней, мэм. Я не могу произнести того, о чем хотела бы сказать вам. Но… но… О мэм, постарайтесь прогнать ее из дома, как угодно, под любым предлогом; постарайтесь избавиться от нее.

С этими словами девушка разразилась бурными слезами. Миссис Марстон и Рода взирали на нее в немом изумлении, а она все рыдала и всхлипывала, не в силах остановиться.

Печальную сцену прервал негромкий стук. Дверь открылась, и на пороге возникла виновница девичьих переживаний. В облике и настроении мадемуазель де Баррас сквозила непривычная радостная уверенность; возможно, она подозревала, что разговор шел о ней. Как бы то ни было, она огляделась с улыбкой, в которой сквозило высокомерие и даже дерзость, и, не дожидаясь приглашения, вальяжно уселась в кресло.

– Я как раз хотела предложить вам сесть, мадемуазель, но вы меня опередили, – сурово сказала миссис Марстон. – Полагаю, вы хотите что-то сообщить мне. Я сейчас свободна и охотно вас выслушаю.

– Благодарю, благодарю, мадам. – Француженка бросила на нее острый и даже презрительный взгляд. – Мне следовало попросить у вас дозволения сесть, но я забыла. Однако вы соизволили дать мне разрешение даже без моей просьбы; воистину, вы очень, очень добры.

– Но я хочу знать, мадемуазель, намереваетесь ли вы сообщить мне что-то конкретное, – сказала миссис Марстон.

– Вы хотите знать? Почему же, мадам? – язвительно спросила мадемуазель де Баррас.

– Потому что, если тема вашего разговора не требует особой срочности, я предпочла бы поговорить с вами в другое время; а сейчас я хотела бы остаться наедине с дочерью.

– Ах вот как! Еще раз прошу прощения, – заявила мадемуазель с тем же взглядом и с той же улыбкой. – Оказывается, я здесь de trop[6] – совсем не нужна. Hélas![7] Мне сегодня очень не везет.

Мадемуазель де Баррас даже не шелохнулась. Очевидно, она намеревалась остаться здесь как можно дольше просто назло миссис Марстон.

– Мадемуазель, из вашего молчания я заключаю, что у вас нет никакого срочного предмета для разговора, поэтому настоятельно прошу вас оставить меня как можно скорее. – Миссис Марстон почувствовала, что дерзость француженки слишком очевидна и не может остаться незамеченной для Роды и служанки, и в качестве урока на будущее эту дерзость нельзя стерпеть или оставить без внимания.

Мадемуазель де Баррас метнула на миссис Марстон непокорный взгляд и, без сомнения, намеревалась вот-вот разжечь открытую ссору, поставив под сомнение авторитет хозяйки дома; но потом взяла себя в руки и изменила линию поведения.

– Мадам, мы не одни, – произнесла она, слегка зарумянившись и вскинув голову. – Я намеревалась поговорить о мистере Марстоне. Мне нужно кое-что сообщить вам, хотя, признаюсь, немногое; но я не могу говорить при слугах, да и вообще данный момент кажется мне неподходящим. Так что, мадам, согласно вашему желанию, я не стану долее мешать вам. Пойдемте, мисс Рода, если вам угодно, пойдемте в музыкальную комнату и закончим ваши сегодняшние упражнения.

– Вы забыли, мадемуазель, мои слова: я сказала, что хочу сегодня побыть с дочерью, – возразила миссис Марстон.

– Мне очень жаль, мадам, – сказала француженка с тем же румянцем и с неприятной улыбкой, и ее тонко очерченные брови еле заметно сдвинулись, придавая прелестному лицу непривычно грозное выражение. – Мне очень жаль, мадам, но, поскольку я остаюсь ответственной за ее обучение, она должна выполнять все положенные упражнения в отведенные для этого часы; и, уверяю вас, я не допущу, чтобы что-либо мешало этим обязанностям. Пойдемте, мисс Рода, в музыкальную комнату. Скорее, скорее.

– Рода, оставайся на месте, – твердо и ласково велела миссис Марстон, не проявляя никаких признаков волнения, кроме легкой дрожи в голосе и едва заметного румянца на щеках. – Оставайся на месте, мое дорогое дитя. Я твоя мать и, после отца, имею больше прав требовать от тебя послушания. Мадемуазель, – она спокойно, но твердо обратилась к француженке, – моя дочь останется здесь еще на некоторое время, а вы будьте любезны удалиться. Я настаиваю на этом, мадемуазель де Баррас.

– Я не выйду из комнаты без моей ученицы, – заявила мадемуазель с решительной непокорностью. – Этой властью наделил меня ваш супруг, мадам, и Рода должна подчиняться мне. Мисс Рода, требую еще раз: идемте в музыкальную комнату.

– Рода, оставайся на месте, – повторила миссис Марстон. – Мадемуазель, вы уже давно ведете себя так, будто ставите себе целью спровоцировать меня на разрыв с вами. Считаю невозможным и дальше закрывать глаза на ваше безобразно неуважительное поведение, которое я считаю совершенно неприемлемым. Уиллет, – обратилась она к горничной, явно кипевшей от ярости при виде разворачивающейся у нее на глазах сцены. – Полагаю, ваш хозяин находится в библиотеке; сходите и передайте ему, что я приглашаю его незамедлительно явиться сюда.

Горничная с готовностью отправилась выполнять поручение, по пути бросив на красавицу француженку испепеляющий взгляд.

Тем временем мадемуазель де Баррас, равнодушная и дерзкая, сидела в кресле и сердито постукивала маленькой ножкой по полу. Рода сидела возле матери, крепко держа ее за руку, и глядела испуганно и растерянно; казалось, она вот-вот заплачет. Миссис Марстон, взволнованная и раскрасневшаяся, все же сохраняла вид, исполненный достоинства. Так, в молчании, они втроем ожидали появления третейского судьи, к которому так настойчиво взывала миссис Марстон.

Через несколько минут вошел мистер Марстон. При его появлении на лице мадемуазель нарисовалась печальная, отрешенная покорность; когда взгляд Марстона упал на нее, его брови сдвинулись, а лицо побледнело.

– Так, так; что тут такое? Что тут происходит? – Он с беспокойством переводил взгляд с одной дамы на другую. – Говорите же. Миссис Марстон, по какой причине вы послали за мной?

– Мистер Марстон, я хотела бы услышать из ваших собственных уст, – ответила леди, – кого должна слушаться Рода – меня или мадемуазель де Баррас?

– Вот оно что! Вопрос женских прерогатив. – Марстон с трудом подавил ярость.

– Прерогатив жены и матери, Ричард, – мягко подчеркнула миссис Марстон. – Вопрос очень простой и, полагаю, может быть улажен без долгого обсуждения.

– Дитя мое, – с сердитой иронией обернулся он к Роде, – расскажи, из-за чего весь этот шум. Смею сказать, юная леди, с тобой очень плохо обращаются. Поведай, какие жестокости намеревалась обрушить на тебя мадемуазель де Баррас, из-за чего тебе пришлось прибегать к защите матери.

– Ричард, вы неправильно меня поняли, – вмешалась миссис Марстон. – Роль Роды в этом вопросе совершенно пассивна. Я просто хочу услышать из ваших собственных уст, в присутствии мадемуазель де Баррас, кто должен отдавать распоряжения моей дочери – она или я.

– Распоряжения! – Марстон уклонился от прямого ответа. – Поведайте же, в чем состоят эти распоряжения. Чего вы хотите от девочки?

– Я хочу, чтобы она осталась здесь и побыла со мной еще немного, а мадемуазель, зная это, хочет, чтобы та немедленно оставила меня и пошла в музыкальную комнату. Вот и все, – ответила миссис Марстон.

– И что, у нее нет никаких причин пойти в музыкальную комнату? Ей не надо разучивать музыку, не надо заниматься учебой? Чушь! Миссис Марстон, для чего вы затеяли эту суету из-за пустяка? Идите, мисс, – резко и категорически обратился он к Роде, – сию же минуту идите в музыкальную комнату.

Девочка выскользнула из комнаты, мадемуазель вышла за ней, по дороге метнув на миссис Марстон взгляд, ранивший и оскорбивший ее до глубины души.

– Ох, Ричард, Ричард! Если бы ты знал все, ты бы не стал подвергать меня такому унижению! – Миссис Марстон бросилась мужу на шею и впервые за долгие годы горько заплакала, прильнув к его груди.

Марстон смутился и растерялся. Он осторожно снял с шеи ее руки и мягко усадил супругу в кресло. Она еще долго всхлипывала молча, и Марстон не осмеливался первым нарушить это молчание. Он подошел к двери с очевидным намерением уйти. Но, постояв немного, вернулся, торопливо прошелся по комнате, снова заколебался, сел, потом опять подошел к двери, но не ушел, а, наоборот, тщательно запер ее, с мрачным видом подошел к окну и долго смотрел вдаль, погрузившись в тревожные мысли.

– Ричард, тебе это кажется мелочью, но, уверяю, это не так, – печально проговорила миссис Марстон.

Ее супруг чуть не вздрогнул от неожиданности.

– Гертруда, ты совершенно права, – торопливо сказал он. – Это далеко не мелочь, а очень важная вещь.

– Ты не винишь меня, Ричард?

– Я никого не виню.

– Честное слово, у меня и в мыслях не было тебя обидеть, – настаивала она.

– Нет, конечно, я такого никогда не говорил, – саркастически перебил он. – Чего бы ты этим добилась?

– О Ричард, мною владели гораздо лучшие чувства, – сказала она с горестным упреком.

– Ну-ну, я так и полагаю, – сказал он и, помолчав немного, рассеянно добавил: – Это не может длиться вечно. Нет, нет, не может. Рано или поздно этому должен наступить конец, и лучше пусть он наступит сразу. Сейчас же.

– Ричард, что ты хочешь сказать? – Она внезапно встревожилась, сама не зная почему. – На что ты решаешься? Ричард, дорогой, сжалься, скажи мне. Умоляю, скажи.

– Гертруда, ты, по-моему, считаешь, что если я не заговариваю о происходящем, то, значит, я ничего не замечаю. Это не так. – Марстон говорил спокойно и решительно. – Я давно наблюдаю за твоей растущей неприязнью к мадемуазель де Баррас. Я много размышлял об этом, а сегодняшняя стычка стала судьбоносной – она помогла мне принять решение. Полагаю, теперь ты хочешь, чтобы мадемуазель уехала, точно так же, как раньше хотела, чтобы она осталась. Можешь не отвечать. Я это знаю. Я не спрашиваю тебя, по чьей вине изменились твои чувства, меня это не волнует; вполне приемлемым объяснением мне кажутся обычные женские капризы. Но, какова бы ни была причина, последствия отрицать невозможно. И единственный способ уладить это дело – немедленно выставить мадемуазель из дома. Тебе нет нужды принимать участие, я беру это на себя. Завтра же утром она покинет этот дом. Я так сказал, я полон решимости.

Произнеся эту речь, он повернулся и вышел, словно желал избежать дальнейших обсуждений.

Только что пережитое чрезвычайное волнение вкупе с хрупким здоровьем вызвали у несчастной миссис Марстон приступ истерики; она с головной болью и тяжелым сердцем легла в постель, выпила снотворное и, когда часы еще не пробили и десяти, погрузилась в глубокий сон. Она не знала, сколь богатая событиями ночь ждет ее впереди.

Через несколько часов она странным образом почувствовала, что в комнате находится ее муж. Он взволнованно расхаживал по спальне, время от времени бросая встревоженные взгляды на кровать, где лежала его жена. Появление мужа в такой час было событием крайне странным, и миссис Марстон давно отвыкла от его визитов; она осознавала необычность его присутствия здесь, однако действие снотворного было таким сильным, что супруг представлялся ей скорее видением, медленно проплывающим туда и обратно мимо нее, и она наблюдала за его перемещениями с пассивным любопытством, с каким обычно человек следит за ходом интересного сновидения.

Через некоторое время она снова погрузилась в беспокойный сон, но даже сквозь дремоту осознавала, что муж находится рядом. А когда чуть позже она опять увидела его, он уже не расхаживал возле изножья кровати, а сидел рядом с ней, положив одну руку на подушку, а другой придерживая ей подбородок. Он не сводил с нее неподвижного взгляда, и на лице его, сильно изменившемся, смешались печаль, раскаяние и нежность. Черты смягчились, от привычной суровости не осталось и следа. Таким взглядом, подумалось ей, он мог бы смотреть на ее бездыханное тело в те времена, когда в его сердце еще не угасла любовь, когда-то скреплявшая их ранний злосчастный союз. Что-то в этом взгляде напомнило ей о давно и безвозвратно ушедших чувствах. Она смотрела в его лицо с нежным и грустным обожанием, и по щекам на подушку невольно потекли слезы. Не в силах ни шевельнуться, ни заговорить, она услышала его слова:

– Гертруда, это не твоя вина. Не твоя и не моя. Здесь замешана судьба, которую нам не преодолеть. Прошлое осталось в прошлом – что сделано, то сделано. И даже если бы все повторилось сначала, разве хватило бы у меня сил исправить это? Нет, нет; как я мог противостоять объединенной силе страстей, обстоятельств, веяний – одним словом, судьбы. Ты была добра и терпелива, пока я… Впрочем, неважно. Твоя судьба, Гертруда, счастливее моей.

Миссис Марстон видела и слышала его, но не имела ни сил, ни даже желания самой заговорить или пошевелиться. Ее пассивным чувствам он казался похожим на призрак, на сновидение. Он встал около кровати и долго смотрел на жену все с той же печалью на лице. На миг он склонился над ней, словно хотел поцеловать, но взял себя в руки, постоял еще немного, выпрямившись, потом резко развернулся. Полог кровати опустился, и больше она не видела своего мужа.

Это видение запечатлелось в памяти миссис Марстон причудливой смесью сладких и горьких чувств. Постепенно ею снова овладел глубокий сон, и странные события вместе со всем, что за ними последовало, утонули в пучине забвения.

На следующее утро миссис Марстон проснулась в девятом часу. В окно радостно лились яркие солнечные лучи, и, когда вернулись воспоминания о вчерашнем визите мужа и о нежданных проявлениях нежности и раскаяния, в ее сердце затрепетали давно забытые чувства – надежда и счастье. Однако приятное забытье быстро развеялось. До ушей миссис Марстон долетели сдавленные всхлипы, и, отдернув полог над кроватью, она увидела свою горничную Уиллет. Та сидела у стены и горько плакала, уткнувшись лицом в фартук.

– Уиллет, Уиллет, это ты? Что случилось, дитя мое? – с тревогой спросила миссис Марстон.

Девушка взяла себя в руки, торопливо утерла слезы, отошла подальше, словно намеревалась прибраться в комнате, и подчеркнуто беззаботным тоном сказала:

– Нет, мэм, ничего не случилось. Правда-правда, мэм, совсем ничего.

Миссис Марстон помолчала. Вернулись все ее смутные предчувствия. Тем временем девушка двигала стулья туда-сюда, расставляла и переставляла вещи с нарочитым усердием, пытаясь скрыть свое волнение. Через несколько минут это ей надоело, она бросила свое занятие, подошла к кровати своей хозяйки и разразилась слезами.

– Боже мой! Что случилось? – Миссис Марстон была потрясена и напугана, прежние тревоги сменились новыми. – Что мисс Рода… она… дитя мое… С ней все хорошо?

– О да, мэм, – ответила горничная. – Очень хорошо. Она уже встала, пошла погулять и ничего не знает о случившемся.

– О чем? – вскричала миссис Марстон. – Скажи же мне, Уиллет, скажи, что случилось! Что? Говори же, дитя мое, расскажи!

– О мэм! О моя бедная дорогая хозяйка! – Девушка умолкла, захлебываясь от слез.

– Уиллет, говори же! Ты должна мне рассказать. Умоляю! Приказываю! – растерянно взывала госпожа. Но девушка, пару раз попытавшись заговорить, лишь всхлипывала.

– Уиллет, ты сводишь меня с ума. Ради всего святого, расскажи, что случилось! – воззвала несчастная леди.

– О мэм, это… это из-за хозяина, – хныкнула девушка.

– Почему он не мог… почему он не… Боже милостивый! С ним что-то стряслось?

– Нет, мэм, нет; не с ним; нет, нет, но… – Она неуверенно умолкла.

– Но что? Говори же, Уиллет! Уиллет, сжалься надо мной, скажи все как есть! – закричала измученная хозяйка.

– О мэм, не переживайте; не принимайте близко к сердцу! – Девушка в отчаянии сцепила руки.

– Ладно, Уиллет, ладно, только скажи же наконец.

– Да, мэм, сказать-то дело нехитрое. Хозяин, мэм, хозяин убежал с француженкой. Ночью сели в дилижанс и уехали. Он сбежал с ней, мэм, вот оно что.

Миссис Марстон окаменела от ужаса. Ее взгляд остановился на девушке, на лице не дрогнул ни один мускул, из груди не исторгся ни один вздох, доказывающий, что она жива. Секунда за секундой она сидела недвижимо, устремив на горничную этот пугающий взгляд и протянув к ней тонкие руки. Наконец вытянутые руки начали дрожать все сильнее и сильнее; и, словно весть об ужасной катастрофе только что проникла в ее сознание, несчастная испустила крик, с каким обычно душа расстается с телом, и без чувств рухнула на кровать.

Сознание вернулось к миссис Марстон лишь через несколько часов. Тяжелый обморок сменился безмолвным, полным страха ступором; и, лишь увидев у кровати свою дочь Роду, всю в слезах, она нашла в себе силы заговорить.

– Мое дитя, мое дорогое, несчастное дитя! – всхлипывала она, то прижимая дочь к сердцу, то заглядывая ей в лицо. – Мое дорогое, дорогое дитя!

Рода лишь плакала и молча отвечала тем же на ласки несчастной матери. Она была слишком молода и неопытна, чтобы в полной мере осознать весь объем и характер этого чудовищного происшествия, понять смысл странных событий, догадаться, почему все домашние оцепенели от ужаса, однако при виде материнских мук девочку охватили страх, тревога и боль. Испуганная, полная смутного ощущения грозящей беды, она, словно молоденькая птичка, впервые прячущаяся от грозы, припала к материнской груди; там, в спокойной гавани, полная безграничной любви и нежности, она лежала, плача, дрожа от страха и задаваясь вопросами, на которые не могла найти ответа.

Так прошло два или три дня. Потом приехал доктор Денверс и сидел с несчастной миссис Марстон несколько часов. Не в его власти, конечно, было успокоить и утешить ее. Сама природа недавно случившейся тяжелой утраты, куда более ужасной, чем смерть близкого человека, острое понимание всех ее сложных последствий делали эту задачу безнадежной. Сердце миссис Марстон было разбито, она согнулась под тяжелым ударом судьбы. Надежда, за которую она цеплялась последние несколько лет, развеялась; на бедную женщину тяжким бременем обрушилось все, чего прежде не могло нарисовать ее воображение.

Ее разумом полностью завладела одна-единственная печальная мысль. Миссис Марстон была неколебимо уверена, что ей не суждено прожить долго; она думала: «Что станет с моей милой девочкой после моего ухода? Кто будет беречь и любить мое дитя, когда лягу в могилу? У кого она будет искать защиты и нежности?» Эти мысли преследовали ее, наполняли еще большей мукой и отчаянием и без того разбитое сердце.

Не прошло и недели после этих событий, и однажды в тихую затемненную комнату, где лежала миссис Марстон, зашла Уиллет, исполненная тревожной таинственности. У нее в руках было письмо; печать и почерк принадлежали мистеру Марстону. Измученная жена не скоро нашла в себе силы открыть конверт; и тогда ее глазам предстали следующие строки.

«Гертруда!

Тебе не обязательно знать причины и последствия предпринятого мной решительного шага; я не собираюсь оправдываться. Мнение света с его надоедливым лицемерием меня абсолютно не интересует; я давным-давно ни во что его не ставлю. Сама же ты, Гертруда, когда внимательно задумаешься над обстоятельствами нашей отстраненности и холодности, в которых мы, находясь под одной крышей, жили несколько лет, не испытывая друг к другу ни симпатии, ни доверия, вряд ли станешь сожалеть о разрыве уз, которые давно уже превратились в досадную утомительную формальность. Я не желаю возлагать на тебя ни малейшей вины. Между нами существует несовместимость, не характеров, но чувств, которая делает нас чужими друг другу, хотя мы и продолжаем называться мужем и женой. На этом факте основывается моя собственная оценка: в таких обстоятельствах наша совместная жизнь стала, осмелюсь сказать, одинаково нежелательной для нас обоих. Она фактически была уступкой формальному лицемерию света. Как бы то ни было, неизбежный шаг, разделяющий нас, свершился, и мне осталось только объявить о своих намерениях, касающихся твоего будущего положения. Я уже написал твоему кузену и бывшему опекуну, мистеру Лэтимеру, и сообщил о нашем нынешнем положении. Я сказал ему, что ты, без малейших возражений с моей стороны, можешь оставить в своем распоряжении весь твой собственный капитал, а также долю моего дохода, какую мы сочтем разумной; это послужит поддержке тебя и моей дочери. Все меры по твоему будущему устройству следует осуществить незамедлительно, ибо я намереваюсь вернуться в Грей-Форест через три недели. И поскольку встреча между тобой и теми, кто будет меня сопровождать, совершенно нежелательна, ты сама сможешь понять всю необходимость скорейшей подготовки отъезда – твоего и моей дочери. В подробности этого процесса я не стану вмешиваться. Надеюсь, я высказался совершенно ясно. Рекомендую тебе немедленно связаться с мистером Лэтимером с целью приступить к временным подготовительным действиям, а уже затем окончательно определить твои планы на будущее.

Ричард Марстон»

Читатель легко может догадаться, с какими чувствами было прочтено это письмо. Не станем пытаться описать их; не будем и испытывать его терпение, излагая подробности отъезда миссис Марстон. Достаточно сказать, что меньше чем через две недели после получения вышеизложенного письма она навсегда покинула поместье Грей-Форест.

Миссис Марстон и ее дочь поселились в небольшом домике в отдаленной части богатого графства Уорвик. Там несчастная дама с разбитым сердцем была по крайней мере защищена от вторжения всех посторонних бед. Однако полученный удар был слишком тяжел, ее здоровье, и без того хрупкое, стало угасать, вместе с ним от месяца к месяцу, даже от недели к неделе таяли ее последние силы.

Тем временем Чарльз Марстон, изнемогая от горя и обиды, мечтал дать утешение своей несчастной матери, но все же находился в полной зависимости от отца, и ему ничего не оставалось, кроме как продолжать учебу в Кембридже.

А Марстон и соучастница его проступка опять поселились в Грей-Форесте. Старых слуг постепенно уволили, мадемуазель де Баррас наняла новых. Соседи сторонились их, и издавна привычный уединенный образ жизни стал еще строже и печальнее. Радость новообретенной свободы быстро улетучилась, а с ней испарилось и то восторженное ощущение грешной легкости, которое поначалу одаривало их ложной, пустой веселостью. Мадемуазель, чувствуя свою неуязвимость, позволяла себе много вольностей, о каких она в своем прежнем незащищенном положении не могла и мечтать. Она часто давала волю своему дурному характеру, и эти вспышки наполняли душу Марстона разочарованием и горьким сожалением о содеянном. Поздними ночами слуги, бывало, слышали в мрачном особняке их жестокие перебранки, нередко сопровождавшиеся попреками в некоем таинственном и страшном преступлении. Ссоры становились все чаще, все ожесточеннее, и не прошло и двух лет, как между Марстоном и француженкой прочно поселились чувства горечи, ненависти и страха. Однако мадемуазель по-прежнему имела сильную и загадочную власть над Марстоном. Он с затравленным видом безвольно покорялся ей, а ее наглость росла с каждым днем и становилась все заметнее. В унылой атмосфере особняка все сильнее витал дух заброшенности, беспорядка и угасания.

Доктор Денверс не знал ничего о Марстоне и его непутевой спутнице, если не считать слухов и домыслов. Не раз он чувствовал сильное желание посетить Грей-Форест и с глазу на глаз побеседовать с его грешным владельцем. Однако после долгих размышлений он отбросил эту мысль, и не потому, что опасался возможных выпадов и оскорблений, которым мог подвергнуться в ходе своей попытки, но и из глубокого убеждения в том, что его старания не принесут никаких плодов и, напротив, со всей очевидностью навлекут на него болезненное непонимание и подозрения, а в конечном счете может создаться впечатление, что им движет вульгарное любопытство, если не куда более низкие мотивы.

Он поддерживал переписку с миссис Марстон и даже раз или два после отъезда навестил ее. Однако со временем переписка все чаще прерывалась, и долгое затишье иногда заполнялось вестями от Роды, которая, кажется, не осознавала неизбежного трагического конца, хотя ее письма с болезненной очевидностью свидетельствовали о его быстром приближении.

Доктор Денверс только что съездил в городок, который уже упоминался, получил в почтовом отделении одно из таких зловещих писем и, полный грусти из-за печальных новостей, медленно возвращался домой. Он свернул на пустынную дорогу, сокращавшую путь по извилистому тракту мили на три, и там его необычный костюм привлек внимание еще одного путешественника, коим оказался не кто иной, как Марстон. На протяжении двух или трех миль их пути совпадали. Первым порывом Марстона было избежать встречи со священником; вторым, которому он и подчинился, – проехать вместе с ним, чтобы показать, что он не уклоняется от общения, которое подбрасывает ему фортуна или случай.

– Как поживаете, пастор Денверс? – Марстон коснулся шляпы рукоятью хлыста.

Денверсу подумалось: он редко видел, чтобы человек так сильно изменился за столь короткое время. Лицо Марстона осунулось и пожелтело, плечи ссутулились, весь вид говорил о немощи.

– Мистер Марстон, – сказал священник сурово и даже мрачно, хоть и не без смущения. – Мы с вами давно не виделись, за это время произошло много тяжелых событий. Плохо помню, как прошла наша прошлая встреча. Мне не терпится поговорить с вами, причем, возможно, тоном, какой вы вряд ли потерпите; тем не менее, если уж судьба свела нас и мы, полагаю, некоторое время пробудем вместе, я не могу и не стану молчать.

– Хорошо, мистер Денверс, я согласен на ваши условия. Высказывайте все, что хотите, – незамедлительно отозвался Марстон. – Но если вы превысите пределы допустимого и заговорите невежливо, мне достаточно пришпорить коня, и вы останетесь позади бросать слова на ветер.

– Ох, мистер Марстон, – грустно произнес доктор после долгой паузы. – Когда я увидел вас, мое сердце наполнилось печалью.

– Вы смотрели на меня как на пришельца из ада и ожидали увидеть раздвоенные копыта, – с горечью отозвался Марстон и чуть приподнял ногу в сапоге. – Но я всего лишь обычный грешник из плоти и крови, и нет во мне ничего сверхъестественного. Я не смог бы напугать даже старуху няньку, не говоря уже об одном из столпов церкви.

– Мистер Марстон, вы говорите саркастически, однако не можете не понимать, что недавние события, а также былые воспоминания могут сильно взволновать меня при встрече с вами, – ответил доктор Денверс.

– Гм… Да, пожалуй, – торопливо и угрюмо отозвался спутник и надолго умолк.

– Мое сердце переполняется горем, мистер Марстон, при мысли о печальной судьбе тех, с кем вы, по моему мнению, должны быть навеки связаны, – продолжал священник.

– Это уж наверняка, – с суровым нетерпением произнес Марстон. – Но вы обладаете многим, чем можно утешиться. У вас есть все жизненные блага, есть респектабельность; она выглядит еще ценнее в противоположность несчастьям и упадку других людей; больше того, у вас есть религия…

– Да, – с жаром перебил Денверс, торопясь избежать насмешек над важной для него темой. – Хвала Господу, я скромный служитель Его сына, нашего Искупителя; и, хотя, уверен, я должен вынести с терпеливой покорностью все наказания, которые Он в Своей мудрости и доброте сочтет нужным на меня наложить, все же я искренне восхваляю Его за милость, которая до сих пор меня оберегала, и ощущаю эту милость тем глубже, чем чаще наблюдаю, как другие борются с посланными им бедами.

– И в вопросах набожности и благочестия вы, полагаю, тоже благословляете Бога, – язвительно заметил собеседник, – за то, что вы не похожи на других и ставите себя гораздо выше мытаря.

– Нет, мистер Марстон, упаси Боже! Я не наполню свое грешное сердце порочной гордостью фарисеев. Во мне и без того много зла и пороков. Я слишком хорошо знаю свое низменное сердце и не могу считать себя праведником, – скромно отозвался священник. – Но я, хоть и грешен, все равно являюсь вестником Божьим, чья миссия вызывает уважение у таких же грешников; и горе мне, если я не буду всегда и везде, где слышат мои слова, говорить только правду.

– Доктор Денверс, кажется, вы считаете себя обязанным поговорить со мной, конечно, с учетом моего поведения и душевного состояния. Избавлю вас от болезненной необходимости затрагивать этот вопрос! Я сам изложу ситуацию в двух словах. – Марстон был на грани ярости. – Я отослал жену безо всякой причины и живу во грехе с другой женщиной. Ну что вы можете сказать по этой теме? Говорите. Отругайте меня погрубее, как вам хочется, я выслушаю это и отвечу опять.

– Увы, мистер Марстон! Неужели эти вещи вас не беспокоят? – с жаром воскликнул Денверс. – Разве они не лежат тяжким бременем на вашей совести? Неужели, сэр, вы позабыли, что медленно, но неотвратимо приближаетесь к своему смертному часу и ко дню Страшного суда?

– Смертный час? Да, я знаю, что он настанет, и жду его в полном безразличии. Но Страшный суд со всеми его книгами и трубами? Дорогой мой доктор, умоляю, не пытайтесь напугать меня этим.

В голосе Марстона слышалось злое презрение, и разговор на некоторое время прервался.

Они долго ехали бок о бок и молчали. Наконец Марстон неожиданно нарушил молчание:

– Доктор Денверс, некоторое время назад вы спросили меня, боюсь ли я смертного часа и дня Страшного суда. Я честно ответил: не боюсь. Мало того, я думаю, что мог бы встретить смерть гораздо радостнее и спокойнее, чем многие другие события, которые могут случиться со мной. Но существуют и другие страхи, и они терзают меня намного сильнее.

Священник вопросительно посмотрел на него, какое-то время оба молчали.

– Вы еще не видели истинной катастрофы, – сурово произнес Марстон. Его лицо застыло, как каменное, и казалось еще страшнее из-за вымученной улыбки и еле заметного содрогания. – Я бы хотел открыться вам, доктор Денверс, ибо вы человек благородный и добросердечный. Я бы хотел, но не осмеливаюсь рассказать вам о том, чего боюсь; о том единственном, чего я боюсь по-настоящему. Этого не знает ни один смертный, кроме меня, и я вижу, как оно наступает на меня медленно, но с неодолимой силой. О боже мой, о дух ужасный, пощади меня!

Они еще немного помолчали, и Марстон опять продолжил разговор:

– Доктор Денверс, поймите меня правильно. – Он резко обернулся и устремил на спутника странный взгляд. – Я не боюсь ничего, что связано с людьми; не боюсь ни смерти, ни бесчестья, ни вечности; не храню никаких секретов и не боюсь разоблачений; но я боюсь… боюсь до трепета…

Он замолчал, угрюмо нахмурился, словно от внезапной боли, отвернулся, что-то бормоча про себя и все сильнее распаляясь.

– Я не могу сейчас ничего вам сказать, сэр, и не скажу, – заявил он с внезапным жаром. Его лицо потемнело от злости, безумной, пугающей и совершенно необъяснимой. – Вижу, вы всматриваетесь в меня. Подозревайте что хотите, сэр, вы не выманите из меня никаких признаний. Да, сэр, шпионьте за мной, шепчитесь, следите, расспрашивайте, стройте домыслы – думаю, мне предстоит вынести всю людскую наглость, но черт меня побери, если я буду ей потакать!

Трудно описать, как изумился доктор Денверс при этой вспышке необъяснимой ярости. Однако он был полон решимости терпеливо выдержать жестокую выходку своего спутника.

Они медленно ехали добрых десять минут в полном молчании, разве что Марстон время от времени что-то бормотал про себя, видимо погрузившись в беспокойные мысли. Поначалу Денверс вполне объяснимо обиделся на резкий оскорбительный тон, неожиданный и ничем не спровоцированный; однако это раздражение быстро прошло, и в его голове родились страшные сомнения – находится ли Марстон в здравом рассудке. Его спутник снова заговорил, на сей раз спокойнее и мрачнее:

– Как видите, доктор, нет смысла беспокоить меня вашими рассуждениями о религии; посеете ветер – пожнете бурю. И, правду сказать, чем больше вы настаиваете, тем меньше я расположен слушать. Если бы вас проклинали и преследовали так же, как меня, вы бы поняли, насколько невыносимы могут стать неоправданные придирки и возражения. Мы с вами уже давно спорим о религии, и тем не менее каждый остался при своих верованиях. Продолжайте купаться в лучах своих счастливых иллюзий и оставьте меня в покое, а я буду без помех прокладывать путь к своему собственному темному и безрадостному будущему.

Закончив эту речь, он махнул на прощание, пришпорил лошадь, перескочил через сломанную ограду у обочины и неспешным шагом по узким проселкам направился к своему унылому сумрачному дому.

Прошло два года после решающего события, навеки разлучившего Марстона с той, которая любила его так преданно и самозабвенно; для него эти два года были полны разочарований, душевного упадка и подавленной ярости; для нее – тихого угасания и покорности суровой воле небес. Под конец этих двух лет она отдала Богу душу. Марстон прочитал письмо, извещавшее о горестном событии, молча и сурово, не подавая вида, как потрясла его эта новость. Обычно, даже если человек полностью погружен в отчаяние, его все равно иногда на миг посещают мысли о том, что хорошо бы все изменить, проблески надежды, пусть даже слабые и мимолетные, пришедшие из далекого будущего. У Марстона эти мысли всегда сопровождались смутными идеями о примирении с той, кого он предал, с существом добрым и чистым, он смотрел на нее из тьмы и бездны и видел в ней почти что ангела. Но ее уже нет в живых, и он никогда не сможет искупить свою вину, она никогда не улыбнется ему, даруя прощение. Ее давно знакомый образ, озарявший его последним лучиком утерянного покоя и любви из более счастливых времен, погас, и впереди его ждали лишь бури и страх.

Бедственное состояние финансов подтолкнуло Марстона к возвращению доли дохода, предназначенной для отдельного содержания жены и дочери. Для этого, естественно, потребовалось срочно вызвать его дочь Роду и снова поселить ее в Грей-Форесте. Для бедной девочки это должно было стать самым страшным наказанием и тяжелейшим мучением. Она боготворила свою мать и чтила ее память. Она знала, что мадемуазель де Баррас жестоко предала родительницу, которую Рода искренне любила, и стала косвенной причиной ее смерти; знала она и то, что эта женщина стала проклятием ее семьи, а потому испытывала к ней страх пополам с ненавистью небывалой силы.

Немногочисленные друзья и родственники, разбросанные по всей стране, были тронуты печальной судьбой бедной миссис Марстон и единодушно соглашались, что намечавшийся переезд юной невинной дочери в имение, зараженное грехом и пороком, будет отвратителен и недопустим. Но, к несчастью, каждый из этих доброжелателей считал, что вмешаться и предпринять необходимые действия должен кто-то другой; и под бесконечные пересуды, полные благочестивого осуждения, события, ничем не прерываемые, шли своим зловещим грустным чередом.

Примерно через два месяца после смерти миссис Марстон, унылой холодной ночью в конце осени, несчастная Рода в глубоком трауре, бледная от горя и волнения, вышла из кареты возле хорошо знакомых дверей особняка Грей-Форест. То ли считаясь с ее чувствами, то ли, вероятнее, из чистого безразличия Роду по прибытии сразу проводили в ее комнату, и она увидела отца только наутро, когда он неожиданно вошел к ней. Она отметила, что он бледен и, как ей показалось, сильно изменился, однако выглядел вполне собранным и не проявлял никакого волнения. Девушку больно задела вроде бы малозначительная, однако очень обидная подробность: он не носил траура по безвременно ушедшей любимой женщине. Рода с мгновение вглядывалась в его лицо, и при виде этих перемен из ее глаз невольно хлынули слезы. Марстон стоически дождался, пока рыдания утихнут, взял ее за руку и со сдержанной суровостью, к которой примешивалось что-то вроде стыда, заговорил:

– Полно, полно; можешь плакать сколько хочешь, когда я уйду. Моя речь будет недолгой, Рода, я прошу уделить мне всего минуту. Послушай, дочь моя: леди, которую ты привыкла (тут он на миг отвел глаза) называть мадемуазель де Баррас, больше не носит это имя; она вышла замуж. Она моя жена, и поэтому я прошу тебя относиться к ней с уважением, которое надо оказывать… – Он хотел сказать «матери», но не смог и закончил фразу так: – …при этой степени родства.

Рода потеряла дар речи, лишь почти бессознательно склонила голову в знак внимания и покорности, а ее отец уже более ласково пожал ей руку и продолжил:

– Я всегда считал тебя, Рода, почтительным и послушным ребенком и сейчас жду от тебя такого же поведения. Миссис Марстон будет относиться к тебе с положенной добротой и вниманием, она просила передать тебе, что ты, если хочешь, можешь держаться особняком и не обязана посещать семейные трапезы, если только сама этого не пожелаешь. Эта вольность вполне соответствует твоему нынешнему подавленному настроению, и ты можешь пользоваться ею без стеснения.

Добавив еще несколько слов, Марстон удалился, а его дочь погрузилась в горькие размышления.

Прошло несколько недель. Для удобства читателя мы заменим обычное повествование на выдержки из писем, которые Рода посылала своему брату Чарльзу, еще учившемуся в Кембридже. Они хорошо передают ее собственные впечатления от обстановки и людей, среди которых она вращалась.

«Дом и его окрестности пребывают в небрежении, стены кое-где начинают осыпаться. Окна разбиты в последнюю бурю, случившуюся, как мне сказали, месяцев восемь назад, и до сих пор не вставлены, крыша тоже требует ремонта. Красивый сад возле колодца, среди лип, где так любила гулять наша дорогая мама, почти зарос сорняками и травой; я заглянула туда всего один раз, и после этого мне не хватает духу туда заходить. Все старые слуги ушли, повсюду новые лица».

«Несколько раз я, боясь обидеть отца, была вынуждена вместе со всеми сидеть вечерами в гостиной. Можешь себе представить, каково мне было видеть мадемуазель на том месте, где раньше сидела наша дорогая мама. Меня душили печаль, горечь, обида, сердце так трепетало, что я не могла говорить, и, думаю, им показалось, что я вот-вот упаду в обморок. Мадемуазель глядела очень сердито, но отец подвел меня к окну, сделал вид, будто показал что-то – понятия не имею, что именно, – и вывел меня из дому. На свежем воздухе мне стало немного лучше. Мадемуазель (мне невмоготу называть ее по имени) сильно изменилась – скорее характером, чем очертаниями лица и фигуры. Она, конечно, сильно располнела, щеки стали ярче, и не знаю, мерещится мне это или нет, но, кажется, в ее лице появилась затаенная мрачность и злоба, которые, сама не знаю почему, вселяют в меня необъяснимый ужас. Со мной она, однако, держится довольно вежливо, но с отцом презрительна и груба, и, боюсь, он из-за этого очень страдает. Я видела, как они обменивались злобными взглядами, слышала, как они пререкаются, не стесняясь в выражениях, и это показывает, что здесь кроется нечто худшее и более глубокое, чем простая враждебность. Из-за этого я сильно переживаю, особенно потому, что из головы не идут мысли о том, что некая таинственная причина заставляет ее запугивать и тиранить нашего несчастного отца. Иногда мне кажется, что он ее терпеть не может; однако после яростных перебранок он обычно подчиняется этой злой, жестокой женщине. Чарльз, дорогой, ты и представить себе не можешь, какими страшными и даже ужасающими упреками они осыпают друг друга. Я однажды случайно услышала это, проходя мимо гостиной, где они сидели, и от таких слов убежала к себе в комнату; мне казалось, я вижу дурной сон, и потом я еще много часов дрожала и плакала… Я очень редко вижу отца, а когда вижу, он на меня почти не обращает внимания… Знаешь, бедная Уиллет вернулась ко мне. Она сопровождает меня на прогулках и постоянно отпускает намеки насчет мадемуазель, и я уже не знаю, как это понимать…»

«Мне часто кажется, что отца снедает какая-то тайная смертельная болезнь. Он в целом выглядит нездоровым, а иногда совершенно разбитым. За последнее время он два раза приходил ко мне, наверное, чтобы поговорить о каких-то важных вопросах. Но произносил только одну или две фразы, да и те отрывисто и неразборчиво. Кажется, он не в силах собраться с духом для такого разговора; и он так возбуждался, становился так не похож на себя, что мне делалось страшно, и я вздыхала с облегчением, когда он уходил».

«Как видишь, дорогой Чарльз, я не скрываю своих чувств; я не пытаюсь утаить от тебя всю печаль и горечь моего нынешнего положения. Всей душой мечтаю, чтобы ты, как обещал, приехал поскорее. Мне здесь не с кем даже словом перемолвиться, не считая бедной Уиллет; но она, при всем своем добром нраве и хорошем отношении ко мне, вряд ли может называться компаньонкой. Иногда мне думается, что мое горячее желание увидеть тебя граничит с эгоизмом, ибо я понимаю, что ты, увидев, как сильно изменилось все вокруг, испытаешь ту же боль, что и я. Но я ничего не могу с собой поделать, дорогой Чарльз, я мечтаю о твоем возвращении и считаю часы до нашей встречи…»

«В письмах ко мне будь осторожнее, не пиши ничего, что не предназначается для глаз мадемуазель; ибо Уиллет, по ее словам, знает, что та часто проверяет и даже перехватывает всю поступающую корреспонденцию; и, хотя Уиллет может ошибаться (я на это надеюсь), все же держись настороже. С тех пор как я услышала это, стала сама носить письма на почту, а не оставлять, как обычно, на столе в холле; а такая прогулка, как ты понимаешь, для меня слишком долгая…»

«Каждое воскресенье я хожу в церковь и беру с собой Уиллет. Кроме нас, никому, кажется, не приходит в голову туда заглянуть. Там я встречаю Мервинов. Миссис Мервин очень добра; она предлагает мне укрыться от моих бед в Ньютон-Парке, и ты представить себе не можешь, с какой нежностью и деликатностью она высказывает свое предложение. Но я не смею даже заикаться отцу об этом; и, при всем горячем желании, у меня не идет из головы мысль, что я должна приехать туда не в гости, а насовсем. И хотя эта идея во многих отношениях привлекательна, все же к ней примешиваются горькие ожидания того, что я попаду в зависимость, и это так унизительно, что, при всей доброте и щепетильности, с какими делается это предложение, я не могу заставить себя его принять. Я очень хочу поскорее увидеть тебя, мне надо так многое тебе сказать…»

Эти отрывки дают читателю достаточно точное представление о том, как обстояли дела в Грей-Форесте. Однако следует добавить некоторые подробности.

Марстон был все таким же мрачным и безрадостным, как прежде. Иногда он пребывал в унынии и апатии, иногда давал волю дурному нраву и даже свирепел, но никогда не расслаблялся, никогда не бывал общителен – всегда одинок, всегда надменен, с опустошенной душой.

Однажды Рода в сопровождении верной Уиллет сидела и читала в тени густо переплетенных веток вечнозеленого дерева, в дальней, укрытой от посторонних глаз части заброшенного парка. Вдруг рядом с ней появился отец. На лице отражались тревога и боль, а впалые глаза горели беспокойным огнем. Он немного постоял, погрузившись в размышления, потом тронул Уиллет за плечо и резко приказал:

– Иди. Когда ты понадобишься, я позову. Прогуляйся по аллее. – Он тростью указал направление.

Когда горничная отошла и не могла уже ничего услышать, Марстон сел на скамейку рядом с Родой и молча взял ее за руку. Его холодные пальцы то сжимались, то расслаблялись в неуверенности, глаза были устремлены в землю. Очевидно, он размышлял, как начать разговор. Наконец, словно очнувшись от кошмарного забытья, спросил:

– Ты переписываешься с Чарльзом?

– Да, сэр, – ответила девушка с подобающими в те времена уважительными формальностями. – Мы регулярно переписываемся.

– Так, так. И когда ты в последний раз получала от него письмо? – продолжал он.

– Около месяца назад, сэр, – ответила дочь.

– А… а… не было ли в его письме чего-то странного… чего-то таинственного, угрожающего? Ты ведь понимаешь, о чем я говорю. – Он резко оборвал свою речь и впился в нее встревоженным взглядом.

– Нет, сэр, ничего подобного не было, – сказала она.

– Получив его последнее письмо, – с волнением заговорил Марстон, – я был потрясен до глубины души одним отрывком. Там не говорилось ни о чем особенном, однако меня он ошеломил и даже разозлил.

Он опять взял себя в руки, и Рода, очень удивленная и даже потрясенная, пролепетала:

– Я уверена, сэр, наш дорогой Чарльз не стал бы намеренно писать или делать ничего такого, что могло бы вас обидеть.

– Да, в этом отношении я тоже в нем не сомневаюсь. Но меня оскорбил не он; нет, нет. Бедный Чарльз! Полагаю, что он, как ты и говоришь, старается вести себя как положено сыну, уважительно и покорно. Да, да, Чарльз большой молодец, но тем не менее я боюсь, что он ведет дурную жизнь, очень дурную. На него влияют силы, которые никогда не посещают и не терзают людей добродетельных; поверь мне, это так.

Марстон покачал головой, забормотал про себя, на лице нарисовалась тревога, граничащая чуть ли не с трусостью; он шепнул дочери:

– Прочитай вот это и скажи, мерещится мне это или нет. Прочитай, прочитай и скажи.

С этими словами он вложил ей в руки письмо, сложенное так, чтобы показать тот самый отрывок. В нем говорилось:

«Не могу выразить, как я был потрясен неким скандалом, который был донесен до меня в анонимном письме. Он имеет столь деликатную природу, что без вашего разрешения я не стану пересказывать его, так как это причинит вам сильную боль. Полагаю, все это – откровенная ложь. Даже надеюсь, что это так. Достаточно сказать, что характер этого происшествия очень удручающий и затрагивает леди (мадемуазель де Баррас), которой вы недавно отдали свою руку».

Рода, побледнев, дрожащей рукой вернула ему письмо.

– Видишь теперь? – с жаром вскричал Марстон. – Теперь ты знаешь все. Ты что, глупая? След раздвоенного копыта – видишь?

Рода никак не могла понять, о чем он говорит, но все-таки с трепетом в сердце испуганно пролепетала несколько слов и умолкла.

– Говорю тебе, это все его рук дело; и, если бы Чарльз не вел жизнь, полную греха, он бы не смог заманить его в свои сети. – Марстон все больше приходил в неистовство. – Он не может близко подойти к тому, кто исполнен добра; зато, как последний негодяй, знает, где найти родственную натуру; а когда находит, пускает в ход все свое мастерство и овладевает ею. Я хорошо с ним знаком, знаю все его уловки и усмешки, да, и все его оскалы и ухмылки тоже знаю. Он, подобно своему хозяину, бродит по земле туда и сюда, взад и вперед, и везде творит бесчинства. Он не сумел овладеть никем из моих друзей, но шепчет им на ухо злую клевету на меня. Он втягивает их всех в общий сговор против меня; ему доставляет истинное удовольствие рассказывать мне о том, как идут дела, как он превращает моих друзей одного за другим в заговорщиков и клеветников, чтобы разрушить мою репутацию, сгубить мою жизнь, а теперь это чудовище хочет заманить в свои адские сети моих детей.

– Кто он, папа? Кто он? – пролепетала Рода.

– Ты его никогда не видела, – сурово отрезал Марстон. – Нет, нет, ты не могла его видеть и, вероятнее всего, никогда не увидишь; но если он все-таки подойдет к тебе близко, не слушай его. Он наполовину враг и наполовину безумец, и от его речей и бормотания добра не жди. Держись от него подальше, предостерегаю, держись подальше. Дай-ка подумать: как его описать? Дай подумать. Помнишь… помнишь Беркли? Сэра Уинстона Беркли. Так вот, он очень похож на этого покойного негодяя; те же ухмылки, так же пожимает плечами, те же обезьяньи ужимки, лицо и фигура точно такие же. На самом деле он грязное, ничтожное средоточие греха, убогий калека, жалкий, зловредный навет на человеческий облик. Держись от него подальше, умоляю, держись подальше; он сочится ложью и ядом, подобно змею, предавшему нас. Берегись его, говорю тебе, ибо стоит ему завладеть твоим ухом, и он обольстит тебя, невзирая на всю твою бдительность; он сделает тебя своей сообщницей, и после этого между нами неизбежно разверзнется бездна смертельной непреодолимой ненависти!

Рода, напуганная его безумными речами, ничего не отвечала, лишь молча всматривалась в его лицо. Оно изменилось самым пугающим образом, налилось маниакальной злобой, и бедная девушка от ужаса едва не лишилась чувств. Возможно, Марстон заметил внезапную перемену в ее облике, ибо он пришел в себя и торопливо добавил более мягким тоном:

– Рода, Рода, будь бдительна и молись. Дочь моя, дитя мое! Пусть в твоем сердце будет чистота, и тогда ничто дурное не посмеет приблизиться к тебе. Нет, нет! Ты воплощенная праведность, а праведным нечего бояться!

Закончив эту фразу, Марстон внезапно разразился слезами, плакал долго и судорожно. Рода не осмелилась сказать хоть слово или даже шелохнуться; но через некоторое время он успокоился; видно было, что ему неловко, он стыдится своей вспышки и отчасти злится; и, взглянув ей в лицо с ужасом и замешательством, сказал:

– Рода, дитя мое, о чем я говорил? Боже мой! О чем я рассказывал? Я… кажусь больным? Ох, Рода, Рода, только бы ты никогда не испытала этого!

Не дожидаясь ответа, он отвернулся от нее и с видом величайшего волнения шагнул прочь, словно собирался уйти. Однако опять обернулся, бледный как смерть и осунувшийся, медленно подошел к ней и заговорил:

– Рода, умоляю, не говори никому о том, что я тебе сейчас рассказал. Никому, даже Чарльзу. Я слишком много болтаю бездумно, и иногда мне случается сказать больше, чем я намеревался; дурацкая привычка старого пустомели. Так что не повторяй ни единого слова никому, ни одной живой душе. У нас с тобой, Рода, должны быть свои маленькие секреты.

Под конец он попытался улыбнуться, но улыбка получилась такой вымученной и полной страха, что, когда он наконец торопливо ушел, потрясенная девушка разразилась горькими слезами. Что может означать эта чудовищная сцена, которую она против своей воли лицезрела от начала до конца? Рода не осмеливалась дать ответ на этот вопрос. Тем не менее ее вязким облаком окутало страшное сомнение – уж не завладела ли ее отцом ядовитая тень безумия. И когда она, опираясь на руку ошеломленной служанки, шла обратно к дому, все вокруг – деревья, цветы, знакомое крыльцо, гулкие коридоры – казалось незнакомым и бестелесным, и она скользила мимо, будто в страшном сне.

Шло время; болезненная сцена, прочно засевшая в напуганном воображении Роды, больше не повторялась. Манеры Марстона по отношению к дочери изменились: рядом с ней он неловко смущался, тушевался, поэтому она видела его все реже и реже. Тем временем приближалось такое долгожданное для Роды возвращение ее брата.

Дня за четыре или за пять до этого события Марстон уехал из Грей-Фореста, сказав, что у него есть дела в Честере и что, закончив с ними, он встретит сына там. Несчастная Рода осталась под опекой своей грешной мачехи; и, хотя она и раньше редко видела отца, все же само ощущение его присутствия рядом дарило ей некую уверенность и защищенность, но эти чувства развеялись в тот же миг, когда он уехал. Хотя он и был измучен страхом, все же без него пустой безрадостный особняк казался ей еще более мрачным и зловещим.

С самого своего возвращения Рода со смутной инстинктивной антипатией избегала любого общения с миссис Марстон, которую мы для понятности продолжим называть «мадемуазель». Та, в свою очередь, с неким презрительным равнодушием отвечала тем же, молчаливо подразумевая, что она и ее бывшая ученица должны видеть и слышать друг друга как можно реже.

Тем временем бедная Уиллет со своей добродушной прямотой и неиссякаемой склонностью посплетничать старалась развлечь и утешить свою юную госпожу, и иногда ей это даже отчасти удавалось.

Теперь же направляемся в Честер вслед за мистером Марстоном. Заняв свое место в дилижансе, он оказался единственным пассажиром и так, в одиночестве, проехал несколько миль. Однако в конце концов карету остановили, дверь открылась, и вошел не кто иной, как доктор Денверс. Он занял место напротив уже сидевшего внутри пассажира. Достойный священник деловито отдавал из окна распоряжения о том, как разместить свой багаж, и, раскладывая мелкие коробочки со всякой всячиной, так увлекся, что не сразу разглядел своего спутника. А разглядев, не испытал никаких приятных чувств; вероятно, Марстон тоже был бы рад избежать совпадения, которое на время свело их один на один. Оба они ощущали неловкость, однако деваться было некуда, и после краткого приветствия и нескольких вымученных попыток завязать разговор оба, по взаимному согласию, погрузились в молчание.

Путешествие даже на столь короткое расстояние в те неторопливые времена затянулось на долгих пять часов; село солнце, наступила тьма, а они еще не доехали до места назначения. То ли сгущавшиеся сумерки слегка ослабили болезненное напряжение, в котором пребывал Марстон, то ли некое душевное доброжелательное влияние постепенно смягчило ту первую вспышку недоверия и неприязни, которая вначале помешала ему возобновить общение с доктором Денверсом, однако Марстон внезапно обратился к своему спутнику с такими словами:

– Доктор Денверс, я, сидя здесь напротив вас, уже раз пятьдесят намеревался заговорить с вами – разумеется, конфиденциально – о таких вещах, на которые я не отважусь даже намекнуть ни одной живой душе; однако я должен вам это открыть, иначе, боюсь, оно откроется само собой.

Мистер Денверс выразил готовность выслушать и, если потребуется, дать совет; и Марстон, немного помолчав, снова заговорил:

– Скажите, доктор Денверс, слыхали ли вы истории странного свойства, какие-либо домыслы, касающиеся меня, – нет, не о моем моральном облике, это меня совершенно не заботит. Нет, вряд ли можно сказать – касающиеся меня; то есть… должен сказать… в общем, слыхали ли вы, чтобы люди обсуждали мои эксцентричные выходки или что-нибудь в этом роде?

Ему явно нелегко было сформулировать свою мысль, и в конце концов он справился с собственной неловкостью, дав волю некоему злому нетерпению и презрению к себе. Его спутник, озадаченный, признался, что не понимает смысла этого вопроса.

– Доктор Денверс, – снова начал Марстон суровым и отрешенным тоном. – В случайном разговоре, произошедшем несколько месяцев назад, я говорил вам, что меня преследует некий страх. Я не стал рассказывать о нем подробно, и вы, кажется, не догадываетесь о его природе. Я не боюсь ни единой живой души, боюсь только потустороннего обитателя, поселившегося в моем теле. Мой разум, сэр, начинает меня обманывать, тайный властелин насмехается надо мной и пугает меня.

Доктор Денверс слушал с изумлением, к которому начал примешиваться ужас.

– Вы джентльмен, сэр, и христианский священник; все, что я сказал и скажу, я доверяю вашей чести. Надеюсь, вы сохраните мои признания в тайне и не отдадите их на поругание грубому любопытству света. Меня терзают чудовищные бредовые видения. Они появляются время от времени. Вряд ли о них догадывается хоть один человек, за исключением, может быть, моей дочери Роды. Они приходят, исчезают, приходят снова. Я давно храню свой милый секрет, но в конце концов проболтался о нем и открыл душу одному-единственному человеку – моей дочери. Но даже при этом, думаю, она вряд ли поняла меня. Я вовремя опомнился и не стал раскрывать ей правду о чудовищной адской химере, вселившейся в меня.

Марстон умолк. Он сидел, подавшись вперед и глядя в пол кареты, и спутник не видел его лица. Молчание было долгим, и прервал его опять Марстон.

– Сэр, – сказал он. – Не знаю почему, но мне хотелось, страстно хотелось доверить свой страшный секрет уху надежного человека; не могу понять, чем это вызвано, ибо я не ищу сочувствия и терпеть не могу сострадание. Думаю, причиной этому беспокойная натура дьявола, засевшего во мне, но будь что будет, я поговорю с вами, и только с вами, по крайней мере в настоящий момент.

Доктор Денверс еще раз заверил, что рассказ будет сохранен в строжайшей тайне.

– Как я понимаю, человеческий разум должен находить либо утешение в прошлом, либо надежду в будущем, – продолжал Марстон, – иначе ему грозит беда. Для меня, сэр, прошлое невыносимо тяжело, это бескрайняя, голая, пугающая Голгофа, полная мертвых надежд и утраченных возможностей; а будущее окутано тьмой, его населяют чудовищные картины ужаса и угроз, теряющиеся в непроглядном мраке. Сэр, я не преувеличиваю. Между таким прошлым и таким будущим я влачу свое жалкое существование; и единственное утешение, какое я еще способен ощутить, заключается в том, что ни один человек меня не жалеет; что надо мною не властны оскорбительное сочувствие и лицемерная мораль; что я могу безнаказанно бросать вызов всем респектабельным негодяям христианского мира и тем самым увеличить на вес одного перышка тяжкое бремя, которое я сам на себя возложил и вынужден ежечасно нести без всякой помощи.

Доктор Денверс вставил слово-другое, пытаясь перевести разговор в направлении их прошлых бесед.

– Нет, сэр, с этой стороны мне тоже нет утешения, – горько возразил Марстон. – Вы, как иносказательно говорит ваше учение, отпускаете хлеб свой по пустынным водам, но на меня он тратится напрасно. Моя судьба, какой бы она ни была, предрешена неотвратимо, словно я уже сто лет как мертв и осужден Страшным судом.

Он помолчал и внезапно продолжил:

– Тот проклятый фантом, который с каждым днем все сильнее порабощает меня, имеет отношение к тому… к тому происшествию с сэром Уинстоном Беркли. Это он является ко мне в адских видениях. Временами, сэр, мне кажется, что он даже после смерти ведет некую потустороннюю жизнь в призрачном облике, разгуливает, не узнаваемый никем, кроме меня, в мерзости и презрении, потихоньку высасывает из меня репутацию и жизнь; со злокозненным усердием втягивает меня в сети вечных мук, коих одних только я и боюсь и на которые посланник ада заранее обрек меня. Сэр, это видение ужасно, чудовищно, но в конце концов оно всего лишь бред, плод моего воображения; а причина этой божьей кары остается неизменной. Я не могу избавиться от этой проклятой фантасмагории, но не верю, что она реальна, и в этом-то и состоит различие между моим состоянием и… и… безумием!

Они въехали в предместья Честера, и доктор Денверс, до глубины души потрясенный этим нежданным откровением, не знал, какие слова подобрать для утешения своего спутника. Пытаясь найти выход из затруднительного положения, он выглянул в окно, как будто его заинтересовал свет фонарей, среди которых ехал дилижанс. Марстон, однако, положил руку ему на локоть, снова привлекая внимание.

– Вам, доктор, наверняка кажется странным, что я решил доверить вам этот гнусный секрет, – заговорил он. – И, правду сказать, я и сам этого не понимаю. Не знаю, чем вызвано это внезапное желание, что за неодолимая сила вынудила меня раскрыть вам свою ненавистную тайну, но факт остается фактом: эта идея, начавшись с мелкой крупинки, постепенно росла и наливалась тьмой, пока не заполонила весь мой разум. Само по себе осознание той колоссальной власти, какую она обрела надо мной, стало невыносимым; я должен был открыться. Ощущение одиночества под властью этой исполинской агрессивной иллюзии было мучительным, оно ежечасно разъедало мне душу. Вот в чем секрет моей разговорчивости; мой единственный предлог, которым я могу оправдаться за то, что мучаю вас видениями несчастного ипохондрика.

Доктор Денверс заверил его, что никакие извинения не нужны: он охотно выразил бы всю жалость, какую на самом деле ощущал, но его удержала лишь боязнь вызвать раздражение у этого человека – язвительного, гордого, дерзкого. Через несколько минут карета достигла пункта назначения, они распрощались и разошлись в разные стороны.

В те времена примерно в миле от Честера в хорошем особняке жил невысокий энергичный джентльмен – назовем его доктором Парксом. Был он владельцем и единственным профессиональным управляющим закрытой лечебницы для душевнобольных и в своем печальном призвании имел прекрасную репутацию и соответствующий доход. Примерно на второй день после вышеописанного разговора сей джентльмен, навестив, по своему обыкновению, всех домашних пациентов, собрался на привычную прогулку по закрытому парку, как вдруг слуга объявил о неожиданном визитере.

– Джентльмен? – повторил доктор. – Вы его раньше видели?

– Нет, сэр, – ответил слуга. – Он в кабинете, сэр.

– Ага! Визит профессиональный. Что ж, посмотрим.

С этими словами маленький джентльмен напустил на себя самый серьезный вид и поспешил в приемную.

Войдя, он увидел человека, одетого хорошо, но мрачно; его манеры и весь вид говорили о высоком происхождении. Смуглое лицо, выразительное и суровое, было исчерчено глубокими морщинами, говорившими скорее о боли или вдумчивости, чем о возрасте, хотя темные волосы были сильно тронуты сединой.

Врач поклонился и пригласил гостя сесть; тот, однако, в ответ лишь нетерпеливо кивнул, словно хотел выразить презрение к церемониям, и, приблизившись на шаг-другой, коротко сказал:

– Сэр, меня зовут Марстон. Я привел вам пациента.

Доктор поклонился еще глубже и стал ждать продолжения столь благоприятно начавшегося разговора.

– Как я понимаю, вы доктор Паркс, – продолжил Марстон тем же самым тоном.

– Ваш покорнейший слуга, сэр, – отозвался тот с положенной в те времена формальной вежливостью и отвесил еще один поклон.

– Доктор, – требовательно заявил Марстон, устремив на собеседника суровый взгляд, и многозначительно постучал себя по лбу. – Вы можете отсрочить приведение приговора в исполнение?

Врач растерялся, озадаченно помолчал и наконец попросил гостя выразиться яснее.

– Можете ли вы… – произнес Марстон все так же медленно и сурово, потом, после долгого молчания, закончил фразу: – Можете ли вы предотвратить душевную болезнь, которую вам в дальнейшем придется лечить? Можете ли вы остановить и победить врага на дальних подступах? Можете ли изгнать дух безумия, пока он еще не овладел пациентом, а лишь парит над избранной им жертвой?

– Сэр, – ответил врач, – в некоторых случаях, и даже очень во многих, враг, как вы его правильно назвали, может быть встречен и разбит, пока он далеко. Своевременное вмешательство приносит пользу в девяноста случаях из ста; и, уверяю, ваш вопрос радует меня, ибо, полагаю, он имеет отношение к пациенту, которого вы хотите направить ко мне на консультацию и над которым, следовательно, пока еще только начинает нависать угроза, от которой вы хотите его спасти.

– Этот пациент – я сам, – нехотя признался Марстон. – Предчувствие вас не обмануло. Я не безумен, но мне определенно угрожает безумие; в этом ошибиться невозможно. Сэр, в моем разуме рождаются грозные невыносимые признаки, которые не могут быть истолкованы иначе.

– Скажите, сэр, вы советовались с друзьями или с родными о том, как вам следует действовать? – с серьезным интересом спросил доктор Паркс.

– Нет, сэр, – ответил он резко и чуть ли не с жаром. – Не желаю, чтобы на мое имя был выпущен судебный приказ об обследовании на предмет установления душевного заболевания; не хочу в мгновение ока потерять свободу и собственность. Действия, которые я намерен предпринять, не продиктованы никем, кроме меня самого, и никто о них не знает. Сейчас я расскажу о них и о причинах, побудивших меня на это, вам, джентльмену и моему профессиональному советнику, в надежде, что вы сохраните мои неожиданные откровения в строжайшей тайне; обещаете?

– Конечно, мистер Марстон. Не имею ни намерений, ни прав нарушать такое обещание, – ответил врач.

– Хорошо же. В таком случае сначала расскажу о договоренности, которую, с вашего разрешения, я намереваюсь вам предложить, потом отвечу на любые ваши вопросы о моем случае, – мрачно продолжил Марстон. – Я желаю доверить себя вашим заботам и жить под вашей крышей, сохраняя полную свободу действий. Я должен иметь право приходить и уходить когда захочу; с другой стороны, обещаю, что во мне вы найдете послушного и смиренного пациента. Вдобавок требую, чтобы вы не пытались связаться ни с кем из тех, кто связан со мной; как только вы согласитесь на эти условия, я отдам себя в ваши руки. Во мне вы найдете, как я уже сказал, почтительного пациента, и, уверяю, я не доставлю вам хлопот. Надеюсь, вы позволите мне добавить, что я буду сам оплачивать мое пребывание здесь еженедельно, на авансовой основе.

Предложенная договоренность была очень необычна, и, хотя доктор Паркс смутно предвидел некоторые осложнения, которые могут возникнуть после ее принятия, все же она звучала вполне разумно и сулила много преимуществ, поэтому он не смог ее отвергнуть.

Завершив предварительные мероприятия, доктор Паркс приступил к более строгому профессиональному опросу пациента. Нет смысла заново излагать все подробности мучительных видений Марстона, читатель уже достаточно хорошо знаком с ними. Доктор Паркс, внимательно выслушав рассказ и убедившись в физическом здоровье визитера, остался в глубоком недоумении касательно жестокой борьбы, происходившей между разумом пациента и засевшим внутри него разрушителем. Единственными внушающими надежду симптомами были преходящий характер бредовых видений и энергичное упорство, проявляемое разумом в борьбе за собственное главенство. Этот случай по многим разным причинам вызывал у врача интерес, но тем не менее его исход представал перед ним в исключительно мрачном свете; прав он был в своих прогнозах или нет, читатель скоро узнает.

Сбросив со своего разума бремя страшной тайны, Марстон на время испытал облегчение, граничащее с радостью. Он удалился в свою спальню, практически не ощущая дурных предчувствий и отчаяния, не отпускавших его вот уже много месяцев. Доктор Паркс решил, что состояние пациента не требует постоянного наблюдения за ним, и, пожелав доброй ночи, удалился в полной уверенности, что наутро Марстону станет если не лучше, то уж точно не хуже, чем сейчас.

Однако он ошибся. Марстон, видимо, и сам сознавал приближение некоего кризиса, потому и предпринял решительные шаги, доверив себя попечению доктора Паркса. В ту же ночь болезнь проявилась в новых, еще более пугающих формах. Доктор Паркс, чья спальня находилась рядом с комнатой Марстона, проснулся глубокой ночью от криков, более похожих на звериный вой, чем на человеческий голос, и постепенно слившихся в непрерывный вопль; потом послышался чудовищный хохот и бессвязные лихорадочные мольбы; затем тот же самый нечеловеческий вой. Тренированное ухо доктора Паркса сразу определило происхождение этих звуков. Вскочив с постели, он схватил свечу, всегда горевшую в спальне на случай именно таких внезапных страшных происшествий, и с колотящимся сердцем и с долей ужаса, вспыхнувшего вопреки давней привычке к подобным сценам, поспешил в комнату своего аристократического пациента.

Даже в столь поздний час Марстон еще не лег спать; свеча на столе горела, а он сам, полуодетый, стоял посреди комнаты, бледный и дрожащий, с нечеловеческим огнем безумия в глазах. Когда вошел доктор Паркс, с губ этого демонического существа сорвался еще один крик, скорее даже вопль; доктор застыл в дверях от ужаса и все-таки, собравшись с силами, попытался при трепетном свете свечи поймать опытным глазом взгляд безумца. Секунда за секундой, минута за минутой он стоял перед этим рабом Сатаны, ожидая, что тот вот-вот набросится на него. Но внезапно эта краткая агония завершилась; в искаженном потемневшем лице произошла перемена, словно несчастный пробудился от кошмарного сна и вернулся в реальность, точнее сказать, будто некая чудовищная сущность, скрытая внутри него, разжала свою хватку; в глазах появилась тревога, недоумение, вопрос, и наконец Марстон подавленным голосом спросил у доктора Паркса:

– Кто вы такой, сэр? Что вам здесь нужно? Кто вы такой, я спрашиваю!

– Кто я такой? Как же, сэр, я ваш врач, доктор Паркс, владелец этого дома, – ответил тот со всей суровостью, какую сумел собрать, но все еще бледный от волнения. – Стыдно, сэр, стыдно так себя вести. Для чего вы подняли беспричинный крик и разбудили всех домочадцев в столь неурочный час? Стыдно, сэр! Ложитесь спать, раздевайтесь сию же минуту; стыдно!

На помощь доктору Парксу поспешил один из слуг, разбуженный душераздирающими криками; однако доктор жестом велел ему не входить, будучи уверен, что приступ закончился.

– Да, да, – со смущенным видом бормотал Марстон. – Доктор Паркс, конечно же. О чем я только думал? Какая дурацкая нелепость! А это, – он покосился на свою шпагу, в нетерпении брошенную на диван. – Глупость! Ерунда! Ложная тревога, доктор. Прошу прощения.

С этими речами Марстон, сильно взвинченный, продолжал медленно раздеваться. Однако, внезапно прервавшись, резко обернулся к доктору Парксу и в ужасе прошептал:

– Черт возьми, доктор, сейчас мне было хуже, чем обычно; готов поклясться, враг сидел во мне много часов – часов, сэр! – и терзал своими насмешливыми угрозами; пока я, потеряв терпение, черт возьми, не схватил шпагу. Ох, доктор, вы можете меня спасти? Неужели мне ничем нельзя помочь?

Бледный, покрытый каплями холодного пота, он проговорил последние слова с таким отчаянием, какое смогло бы перенести через великую пропасть мольбу богача о капле воды, дабы прохладить пылающий язык.

Когда Рода узнала, что отец, покинув Грей-Форест, не сообщил определенной даты своего возвращения, в родном доме ей стало еще неуютнее, чем прежде. Посоветовавшись с честной Уиллет, она наконец решила принять часто повторяемое приглашение миссис Мервин и поселиться в Ньютон-Парке, по крайней мере до возвращения отца.

– Дорогая моя юная подруга, – сказала добрая леди, выслушав Роду. – У меня не хватает слов, чтобы описать, как я рада видеть и приветствовать тебя в Ньютон-Парке, а также сколько тревог я пережила, постоянно размышляя о твоем тяжелом и болезненном положении в Грей-Форесте. Я, конечно, должна бы сердиться на тебя за то, что ты так долго отказывала мне в этом счастье; но ты наконец исправилась; полагаю, уже невозможно было и дальше отвергать мое приглашение. Однако не думай, что я пожелаю расстаться с тобой так скоро, как ты намереваешься. Нет, нет; мне было слишком трудно заманить тебя сюда, и я не позволю тебе так легко упорхнуть. Кроме того, мне надо посоветоваться с другими; есть много людей, которые не меньше, чем я, желали бы оставить тебя здесь навсегда.

Добрая миссис Мервин произнесла эти слова так выразительно и сопроводила таким лукавым взглядом, что бедной Роде пришлось опустить голову, чтобы скрыть смущенный румянец; и, сочувствуя ее замешательству, которое она же сама и вызвала, добрая леди проводила девушку в комнату, которая отныне и на все время, какое она захочет здесь провести, станет ее жилищем.

Нет нужды говорить, как быстро пролетел этот день. Старый Мервин был, как всегда, мягок и мрачноват; и ничто не сравнится с добрым и сердечным приемом, какой он оказал беззащитному ребенку своего угрюмого неприятного соседа. Невозможно передать то бесчисленное усердие и тайный восторг юного Мервина, с которым он посещал их прогулки.

Все домочадцы собрались за ужином. Какую противоположность в глазах Роды являла собой эта веселая, счастливая – невыразимо счастливая – компания по сравнению со скучными, тягостными, ненавистными вечерами, какие ей приходилось посещать в Грей-Форесте.

Пока они сидели за веселыми разговорами, к воротам подъехала карета, и не успел утихнуть стук в дверь, как из вестибюля послышался знакомый голос.

Юный Мервин вскочил на ноги и с радостным криком: «Чарльз Марстон! Вот здорово!» – выбежал из комнаты, а вернулся через минуту уже вместе с Чарльзом.

Не будем описывать объятия брата и сестры, слезы и улыбки при встрече дорогих друг другу людей. Опустим сердечные рукопожатия, теплые взгляды, вопросы и ответы; все это, все милые проявления доброго старомодного гостеприимства предоставляем воображению добросердечного читателя.

По совету своего друга мистера Мервина Чарльз Марстон решил, не теряя времени, ехать в Честер вслед за отцом, чтобы найти его и привезти домой. Он прибыл в город вечером и, заранее выяснив, что доктор Денверс тоже находится в Честере, сразу поехал в его дом и застал почтенного джентльмена в одиночестве за чашечкой чаю.

– Дорогой мой Чарльз, – приветствовал доктор юного друга. – Безмерно рад видеть вас. Ваш отец, как вы и предполагали, в городе; я только что получил от него записку, которая, признаюсь, немало взволновала меня, поскольку касается темы болезненной и страшной, такой, с которой вы, полагаю, знакомы, но которую я не затрагивал в глубоких разговорах ни с кем, кроме вашего отца.

– Скажите же, сэр, что это за тема! – с интересом произнес Чарльз.

– Прочитайте записку. – Священник вложил в руку юноши листок бумаги.

Чарльз прочитал:

«Уважаемый господин!

Мне нужно сообщить вам необычайные сведения, причем в строгой секретности, поскольку тема эта неизбежно пробудит сомнения и ужас. Я имею в виду признания Мертона об убийстве сэра Уинстона Беркли. Я зайду к вам сегодня вечером, когда стемнеет, поскольку у меня есть причины избегать встречи с давними знакомыми, живущими в городе. И если вы сможете уделить мне полчаса, обещаю уложиться с рассказом в отведенное время. Говорить мы будем строго наедине, это мое единственное условие.

С уважением,

Ричард Марстон»

– Ваш отец серьезно повредился рассудком, – сообщил доктор Денверс, когда юноша дочитал письмо. – Он сам мне об этом рассказал; возможно, открытие, которое он теперь совершил, освободит его от мучительных тревог. Его болезненно терзает страх, что несправедливые подозрения могут лечь на него самого или на его близких. Когда перед ним заново развернутся все подробности этого жестокого преступления, он, даст бог, разглядит в ходе этого справедливого и страшного процесса руку небес. Дай бог, чтобы его сердце наконец смягчилось и душа озарилась благословенным светом, от которого он так давно и так упрямо отрекался.

Пока старик произносил эту речь, само небо дало символический ответ на его молитвы: сквозь тяжелые тучи, заволакивавшие западный горизонт, пробились золотые лучи заходящего солнца. Комнату озарил яркий свет.

Помолчав, Чарльз Марстон с некоторым смущением сказал:

– Я должен сделать весьма необычное признание, но вам оно вряд ли покажется странным – ведь вы хорошо знаете мрачную скрытность, с которой отец всегда относился ко мне. Так вот, точное содержание признаний Мертона никогда не достигало моих ушей; и раз или два, когда я затрагивал эту тему в разговорах с вами, мне казалось, что по той или иной причине вам больно об этом говорить.

– Так оно и есть, мой юный друг, так оно и есть; ибо эти признания повлекли за собой вереницу ужасных сомнений и в конце концов позволили уверенно утверждать: с моральной точки зрения этот несчастный виновен в убийстве.

Чарльз с величайшим интересом попросил доктора Денверса изложить ему во всех подробностях признание, сделанное Мертоном незадолго до смерти.

– Охотно, – с мрачным видом ответил доктор Денверс и глубоко вздохнул. – Охотно, ибо вы уже достигли возраста, когда можно без опаски доверять секреты, касающиеся вашей семьи, и, хоть я и уверен, слава богу, что они ни в какой мере не затрагивают чести никого из ее членов, все же эти секреты могут серьезно повлиять на их спокойную жизнь и подставить их под огонь ужасных сплетен и кривотолков. Рассказ этот вот какой. Мертон, чувствуя приближение смерти, в подробном и обстоятельном заявлении полностью признал свою вину. В этом заявлении он указал, что вина в намерении и замысле лежит только на нем, но в осуществлении убийства его кто-то опередил. По его словам, с того момента, как слуга сэра Уинстона случайно упомянул, что его хозяин, ложась спать, прячет под подушку часы и кошелек, его разумом завладела мысль об ограблении. Вслед за мыслью об ограблении (с учетом того, что слуга спал в соседней комнате и при малейшем подозрительном шорохе непременно явился бы с проверкой) родилась мысль о том, что сэр Уинстон может оказать сопротивление, поэтому его надо заранее убить. Бедняга в искренних страданиях гнал от себя эти сатанинские подстрекательства. Он хотел покинуть имение и уехать подальше от таинственных соблазнов, которые был не в силах преодолеть, но этому помешал случай. В достопамятную ночь убийства он в состоянии величайшего волнения поднялся, как впоследствии изложил на допросе, по черной лестнице в комнату баронета; тихонько прокрался внутрь и с оружием в руке подошел к кровати. Затаив дыхание, он приготовился к решающему удару, который должен был лишить жизни спящего человека, но, просунув левую ладонь под одеяло, нащупал неподвижный холодный труп, и в тот же миг правая рука утонула в луже крови. Он выронил нож, отпрянул на шаг. Однако, превозмогая себя, снова протянул руку, чтобы поднять оброненное оружие, но схватил, как потом выяснилось, не свой нож, которым намеревался совершить убийство, а кинжал, найденный впоследствии там, где Мертон его спрятал. В этот миг он осознал весь ужас ситуации: его заподозрят в убийстве, и никто не поверит, что смертельный удар нанесен кем-то другим. Когда его поймают в таких обстоятельствах, то обвинят с полной уверенностью, словно он нанес удар на глазах у пятидесяти человек. И теперь ему ничего не остается, кроме как бежать; чтобы никто не застал его врасплох, войдя через парадную дверь, он запер ее на засов; потом пошарил под подушкой покойного, чтобы достать сокровища, которые так фатально завладели его воображением. Тут его ждало разочарование. Остальное вам известно.

Чарльз выслушал рассказ затаив дыхание и после тяжелых размышлений сказал:

– Получается, настоящий убийца так и не установлен. Это, конечно, ужасно; и отец, разумеется, понимал, что такое признание поставит под удар репутацию его семьи. Однако на его месте я бы предпочел отнестись к признанию всерьез, даже будь оно в десять раз тяжелее, чем с сомнительной осторожностью скрывать правду об убийстве, совершенном в стенах моего дома.

– Однако он, кажется, пришел к неким новым выводам, – сказал доктор Денверс, – и теперь готов бросить неожиданный свет на это загадочное происшествие.

Во время этого разговора послышался стук в парадную дверь. Коротко посовещавшись, священник и Чарльз сошлись во мнении, что, принимая во внимание настоятельную просьбу мистера Марстона о строгой секретности визита и учитывая его своевольный нрав, будет лучше, если Чарльз не будет показываться отцу на глаза. Через несколько секунд дверь отворилась, и вошел мистер Марстон. Уже стемнело, и слуга без напоминаний поставил на стол свечи. Не ответив ни единым словом на приветствие доктора Денверса, Марстон сел. Он был бледен, встревожен и, похоже, глубоко погрузился в собственные мысли. Внезапно он снял шляпу (хотя до этого не выразил ни малейшего желания следовать правилам вежливости), обвел комнату затравленным взглядом и заговорил:

– Доктор Денверс, мы совсем одни? Поблизости никого нет?

Тот заверил его, что опасаться нечего. После долгого молчания Марстон взволнованно заговорил:

– Вы помните откровения Мертона? Он признал, что имел намерение убить Беркли, но отрицал, что настоящий убийца – он. Он сказал чистую правду, и никто не знает этого лучше меня. Ибо убийца тот – я.

От потрясения доктор Денверс потерял дар речи.

– Да, сэр, с точки зрения закона и морали, буквально и честно, я являюсь убийцей Уинстона Беркли. Я намерен рассказать вам все. Поступайте с моим признанием как хотите, мне все равно, хочу только избавиться от этой проклятой невыносимой тайны. Входя в комнату к этому негодяю, я не собирался убивать его, но, если учесть, сколь сильное чувство раздражения я к нему испытывал, разумнее всего было бы мне отказаться от разговора с ним; именно так и собирался поступить. Но у него горела свеча; я заметил свет сквозь приоткрытую дверь и вошел. Не иначе как злой рок заставил его предаться излюбленной привычке – язвительным насмешкам. Он спровоцировал меня; я ударил его, он ударил в ответ, и тогда я схватил его же собственный кинжал и трижды всадил в него. Я сам не понимал, что творю; смотрел и не верил своим глазам. Не чувствовал ни сожаления, ни печали – а с какой стати? Но зрелище было ужасное, чудовищное. Он сидел в уголке кресла, на подушках, и ухмылялся своей дьявольской улыбкой. Сэр, я никогда не думал, что человеческий облик может быть так кошмарен. Не знаю, долго ли я там оставался, окаменев от ужаса и отвращения, но все же не мог оторвать взгляд от его лица. Сэр, вы видели его в гробу? На нем была торжествующая усмешка, дьявольская и вещая.

Марстон возбуждался все сильнее и сильнее, то и дело утирал с лица холодный пот.

– Я не мог покинуть комнату по черной лестнице, – продолжил он рассказ, – так как в смежной комнате ночевал лакей. Мертвое тело вызывало у меня такое омерзение, что я долго не мог набраться храбрости и пройти мимо него. Но, сэр, меня не так-то легко запугать, и через несколько минут я сумел справиться с этим чувством – или, точнее, действовал вопреки ему, сам не знаю как. Но инстинктивно мне показалось, что лучше переложить тело на кровать, чем оставить как есть, там, где его положение ясно указало бы, что все случилось в ходе драки. Поэтому, сэр, я поднял его, неслышно перенес через всю комнату и уложил на кровать; пока нес его, он качнулся вперед, руки скользнули мне на шею, голова прижалась к моей щеке – какая жестокая пародия на братские объятия!

Марстон говорил так, словно вспоминал какое-то чудовищное видение, а не излагал слушателю факты. Он продолжил:

– Не знаю точно, в какой момент это произошло, но примерно в то время, когда я нес Уинстона или укладывал его на кровать, в коридоре послышались легкие шаги и тихое дыхание. Я застыл, точно громом пораженный, и еле слышно, затаив дыхание, шагнул к двери. Наверное, в состоянии сильного волнения у человека обостряется слух; мне показалось, что из-за двери доносится шелест платья. Я подождал – шелест прекратился. Дождавшись, когда все стихнет, задул свечу и ощупью добрался до двери; там из коридора пробивался тусклый свет, и мне показалось, что из двери рядом с комнатой француженки – мадемуазель – кто-то выглянул. Я подошел ближе, голова скрылась, и дверь с легким щелчком захлопнулась. В тот миг я не мог бы поручиться, что мне не померещилось, но впоследствии узнал – все так и было. Теперь, сэр, вы знаете полную картину убийства сэра Уинстона.

Доктор Денверс мысленно застонал, раздираемый страхом и печалью. Сцепив руки и склонив голову, он в мучительной душевной агонии шептал слова литании[8]: «Господи, помилуй. Христе, помилуй. Господи, помилуй».

Через несколько мгновений Марстон вернул себе привычный хмурый вид и мрачное хладнокровие, встал с дерзким видом, выпрямившись во весь рост, перед смиренным и подавленным служителем Божьим. Контраст между ними был разительным и даже возвышенным.

Доктор Денверс решил сохранить, хотя бы на время, страшную тайну. Ему невыносимо было даже подумать о том, чтобы обрушить на Чарльза и Роду, которых он так любил, весь стыд и боль страшного открытия; тем не менее этот конфликт долга и милосердия, любви и правосудия лежал на его душе тяжким бременем.

На горячие расспросы Чарльза Марстона он ответил, что услышанное предназначается лишь для его ушей, и мягко, но непреклонно отказался раскрыть тему разговора – по крайней мере, до какого-то момента в будущем.

Чарльз решил непременно повидаться с отцом, чтобы изложить содержание попавшего к нему письма, касающегося «мадемуазель» и сэра Уинстона. Поэтому наутро он в сопровождении доктора Денверса направился в отель, где Марстон намеревался заночевать.

Прибыв туда, в вестибюле они спросили мистера Марстона, но коридорный почему-то сильно растерялся и забеспокоился; они продолжили расспросы, но ответы его становились все запутаннее и таинственнее. Мистер Марстон здесь был, провел в гостинице прошлую ночь, но трудно сказать, находился ли он тут по сей миг, однако пускать к нему никого не велено. Если джентльменам будет угодно, он отнесет визитную карточку, но не мистеру Марстону, нет, а владельцу гостиницы. Под конец он заявил, что пусть лучше господа сами повидаются с владельцем, и послал за ним лакея. Во всем этом было что-то странное и даже зловещее; а если дополнить картину шепотками и любопытными взглядами слуг, случайно услышавших о причине визита, то станет ясно, почему в душах гостей зародились смутные дурные предчувствия, которых они не стали друг другу раскрывать.

Через несколько минут их проводили наверх, в небольшую гостиную, где их ждал владелец, суетливый человечек, очень встревоженный и напуганный.

– Мы пришли повидать мистера Марстона, – сказал доктор Денверс, – а коридорный направил нас к вам.

– Да, сэр, все верно, именно так. – Человечек суетился все сильнее и бледнел прямо на глазах. – Но, правду сказать, сэр, у нас тут… такое произошло… в общем… вы не слышали о… о несчастном случае?

Он закончил речь с неимоверным усилием и вытер пот со лба.

– Прошу вас, сэр, выражайтесь яснее. Мы близкие друзья мистера Марстона, а этот молодой человек – его сын. – Доктор Денверс указал на Чарльза Марстона. – Мы встревожены той таинственностью, с какой встречены наши расспросы. Умоляю, расскажите, что здесь произошло.

– Да я… я… – залопотал владелец. – Да я бы пятьсот фунтов отдал, лишь бы это в моем доме не произошло. Тот… тот несчастный джентльмен… он… в общем…

Бедняга глянул на Чарльза, словно опасаясь, как на того подействует страшное открытие, и торопливо выпалил:

– Он мертв, сэр. Нынче утром, в восемь часов, его нашли мертвым в собственном номере. Заверяю вас, с того момента я туда не заглядывал.

Внезапный удар оглушил Чарльза; казалось, он вот-вот потеряет сознание. Однако, с огромным усилием вернув самообладание, он потребовал, чтобы его отвели в номер, где лежало тело. Хозяин повиновался, но, дойдя до двери, снова остановился в неуверенности, что-то шепнул на ухо доктору Денверсу, а тот, услышав это, в ужасе воздел руки, закатил глаза и, обернувшись к Чарльзу, сказал:

– Мой дорогой юный друг, побудьте немного здесь. Я как можно скорее вернусь к вам и все расскажу. Вам не следует видеть того, что скрыто за этой дверью.

Чарльз понимал, что доктор Денверс прав; еле держась на ногах, он без возражений позволил ему усадить себя в кресло.

Почтенный священнослужитель в молчании последовал за своим проводником. С трепещущим сердцем он приблизился к кровати, дважды пытался раздвинуть полог – и дважды у него не хватало духу. Наконец, набравшись решимости, он отдернул занавесь и увидел бренные останки Ричарда Марстона.

Высоко натянутое одеяло почти закрывало рот.

– Вот она, рана, сэр. – Хозяин гостиницы с грубоватой услужливостью стянул одеяло с шеи покойного и показал глубокую рану на горле, почти отделившую голову от тела. Пошатнувшись от ужаса, доктор Денверс отвернулся от страшного зрелища, закрыл лицо руками, и ему показалось, что некий голос, тихий и торжественный, прошептал ему на ухо мистические слова: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека»[9].

Рука, которая несколько лет назад втайне от всех отняла жизнь у другого человека, сама же и отомстила за злодеяние: Марстон погиб от своей собственной руки.

Мадемуазель де Баррас от природы была амбициозна и склонна к интригам; могучие и благотворные принципы религии так и не сумели обуздать эти опасные наклонности. Нет нужды рассказывать о том, как в Руане она случайно познакомилась с сэром Уинстоном Беркли и его стараниями в недобрый час внедрилась в семью, обитавшую в Грей-Форесте. Обнаружив, что Марстон несчастлив с женой, она решила втереться в доверие к обеим сторонам; сама выдвинула эту идею и сама же осуществила ее. Молодая, красивая, обольстительная, она прекрасно понимала силу своей притягательности и, вероятно, ни разу не задумавшись о том, что ее поступки выходят за рамки приличия, решила взять в оборот вечно недовольного, отошедшего от дел повесу, которого она сама ни в грош не ставила, – он был для нее всего лишь инструментом и в некоторой степени жертвой ее коварных замыслов. Дав волю переполнявшим ее инстинктам, она удовлетворила обе свои страсти – любовь к интригам и властолюбие. Наконец настал час, потребовавший от нее принести жертву злому началу, которому она до сих пор с такой охотой поклонялась. Француженка обнаружила, что ее силу можно укрепить преступным путем, и уступила этому соблазну. Затем произошли все описанные выше события – приезд сэра Уинстона, его убийство, побег с Марстоном и ее жестокий безрадостный триумф. В конце концов обрушился удар, давно назревавший и чудовищный. Он погубил все ее надежды и замыслы и выбросил красавицу обратно в беспощадный свет. Эту катастрофу мы только что описали. После нее мадемуазель уехала в Париж. Прибыв в столицу Франции, она быстро растратила все деньги и ценности, прихваченные из Грей-Фореста; и мадам Марстон, как она отныне стала себя величать, была рада снова найти место гувернантки в аристократическом семействе. До сих пор слепая удача помогала ей избегать давно заслуженного наказания. Но день расплаты неумолимо близился. Через несколько лет во Франции вспыхнул пожар революции. Благородные семьи разорялись, уничтожались, шли по миру; а те, кто кормился рядом с ними, часто низвергались вслед за господами в пламенную бездну и сталкивались с жесточайшими проявлениями человеческого злодейства. В эти страшные времена мадам Марстон настигло возмездие, пугающее и необычайное; возможно, впоследствии мы посвятим ему отдельную повесть. А до тех пор читателю придется довольствоваться теми сведениями о ней, какие он уже узнал; мы же надолго, а может оказаться, и навсегда распрощаемся с этим прелестным воплощением злого и разрушительного начала.

Завершающая глава романа всегда бывает коротка, хотя и не настолько, как этого хочется свету. В повести же, подобной этой, финал должен быть пропорционально сокращен. Мы вряд ли займем столько же строк, сколько строгому романисту потребуется страниц, дабы свершить поэтическую справедливость и расставить действующих лиц в заключительную картину, чтобы потом красиво опустить над ней занавес. Сейчас мы тоже постараемся быть краткими, поскольку читатель наверняка догадывается, что нам осталось сказать не так уж многое. В целом итог таков: не прошло и двух лет после описанных здесь страшных событий, и между обитателями Грей-Фореста и Ньютон-Парка установился добрый и прочный мир. Рода отдала руку и сердце молодому Мервину, и о дальнейших последствиях этого союза мы промолчим – детская находится вне пределов нашей досягаемости. И теперь наконец, после рождественского путешествия по этим суровым и мрачноватым просторам, в давно ожидаемом потоке золотых солнечных лучей мы прощаемся с тобой, дорогой читатель, и желаем тебе всего наилучшего.

Перевод Е. Токаревой