На краю унылой пустоши Катстин на севере Англии, в окружении десятков огромных древних тополей с шероховатыми седыми стволами, один из которых тридцать лет назад был сломан посередине ударом молнии, стоит, совсем маленькое рядом с этими великанами, каменное строение с широким дымоходом, включающее в себя лишь кухню да спальню, а наверху – мансарду под гонтовой крышей, разделенную на две комнаты.

Звали владельца дома Том Чафф, и репутацию он имел скверную. Это был угрюмый силач, невысокий, но широкоплечий, с нависшими бровями и вечно всклокоченными волосами. Промышлял он браконьерством и даже не скрывал, что зарабатывает себе на хлеб нечестным ремеслом. К тому же он пьянствовал и бил жену и детей, превратив их жизнь в кошмар. Когда же Чафф, случалось, исчезал на неделю или даже больше, для его маленькой запуганной семьи это оказывалось благословением.

В ночь, о которой я рассказываю, Чафф постучал дубинкой в дверь своего дома около восьми часов вечера. Стояла зима, и все вокруг погрузилось в темноту. Призрак с болот вызвал бы у обитателей этого одинокого дома меньший ужас, явись он вместо отца.

Жена Тома в страхе поспешно отодвинула засов. Ее горбатая сестра стояла у очага, глядя на порог. Дети съежились позади них.

Том Чафф вошел с дубинкой в руке и, не говоря ни слова, рухнул в кресло напротив камина. Он отсутствовал два или три дня и выглядел изможденным, а его глаза были налиты кровью. Все видели, что он пьян.

Том разворошил дубинкой торф в камине и придвинул к нему ноги, после чего указал на шкафчик для посуды и кивнул жене. Та поняла, что он хочет чайную чашку, и молча подала ее. Том вытащил из кармана пальто бутылку джина и, наполнив чашку почти доверху, осушил ее несколькими глотками.

Обычно он так подкреплялся, прежде чем начать избивать домочадцев. Трое маленьких детей, съежившись в углу, смотрели на отца из-под стола, как Джек на людоеда в детской сказке. Жена Нелл стояла за стулом, готовая схватить его, чтобы встретить удар дубинки, который мог последовать в любой момент. Горбатая Мэри не сводила с Чаффа больших настороженных глаз, стоя у дубового шкафа, и ее смуглое лицо было едва различимо на фоне коричневой панели.

Том Чафф допивал уже третью порцию и все еще не произнес ни слова с момента появления. Ожидание становилось все более напряженным. И тут он внезапно откинулся на спинку своего грубо сработанного кресла, дубинка выскользнула из его рук, и изменившееся лицо покрыла смертельная бледность.

Некоторое время все домочадцы молча смотрели на Тома. Их страх был так силен, что они не смели ни говорить, ни двигаться. Ведь может быть, Чафф всего лишь задремал и вот-вот проснется – и тогда немедленно начнет вымещать свою злобу с помощью дубинки.

Происходящее делалось настолько странным, что Нелл и Мэри осмелились обменяться взглядами, полными сомнения и удивления. Том так низко свесился с края кресла, что, если бы оно не было тяжелым и приземистым, свалился бы на пол. Бледное лицо Чаффа приобрело свинцовый оттенок. Женщины встревожились еще сильнее, и, наконец решившись, Нелл робко позвала мужа:

– Том!

Она повторяла оклик все громче, затем перешла на испуганный крик.

– Да он умирает, умирает! – завопила она в конце концов, обнаружив, что ни зов, ни щипки и потряхивание за плечо не смогли вывести мужа из оцепенения.

Дети, еще больше всполошившиеся, добавили свое пронзительное завывание к словам и крикам матери и тетки. Если бы что-то и могло пробудить Чаффа от летаргии, то лишь этот душераздирающий хор, эхом отражавшийся от грубых стен дома. Но Том по-прежнему оставался неподвижным и бесчувственным.

Нелл послала сестру в деревню, расположенную в четверти мили от дома, чтобы упросить доктора, в семье которого та работала прачкой, прийти к ним и осмотреть Тома, который вроде как действительно умирал.

Добродушный доктор тотчас поспешил к ним. Не снимая шляпы, он осмотрел Тома. Рвотное средство, которым врач запасся, когда выслушал Мэри, не подействовало, пустить ланцетом кровь не удалось, пульс на запястье не прощупывался. Доктор покачал головой и подумал про себя: «О какой беде плачет эта женщина? Можно ли желать большего благословения для своих детей и для себя, чем смерть этого негодяя?»

Том, казалось, окончательно испустил дух. Он не дышал, пульса врач так и не нащупал. Руки и ноги уже окоченели, и холод постепенно захватывал все остальное тело.

Пробыв в доме двадцать минут, доктор снова застегнул пальто, глубже надвинул шляпу и сказал миссис Чафф, что ему больше нет смысла продлевать свой визит, но тут внезапно из оставленного ланцетом пореза на виске Тома Чаффа начала сочиться небольшая струйка крови.

– Это очень странно, – пробормотал медик. – Давайте немного подождем.

А теперь я расскажу вам о том, что в это время испытал сам Том Чафф.

Поставив локти на колени и подперев подбородок руками, Том смотрел на тлеющие угли, рядом стояла бутылка джина, и вдруг в голове все поплыло, огонь очага пропал, в мозг проник звук, похожий на удар громкого церковного колокола.

Затем Том услышал неясное гудение, голова налилась свинцовой тяжестью и откинулась назад, после чего он обмяк в кресле и окончательно потерял сознание.

Придя в себя, Чафф обнаружил, что сидит на земле, прислонившись к стволу огромного, лишенного листвы дерева, и мерзнет. Ночь стояла безлунная, и никогда еще Том не видел таких больших и ярких звезд и такого чернущего неба. Казалось, что мерцающие звезды на время даже потухают, а потом яростно вспыхивают вновь, полные, как ему почудилось, немой угрозы.

Тому смутно помнилось, что он пришел туда, или, скорее, его принесли, как будто на мужских плечах и вроде как в спешке, но это были всего лишь ощущения. По пути он ничего не видел и не слышал.

Поднявшись, Том огляделся. Вокруг ни единого живого существа. И с чувством суеверного страха он начал узнавать это место.

Дерево, к которому Чафф прислонился, было одним из столетних буков, прерывистый ряд которых окружает церковное кладбище Шеклтона – извилистую зеленую лужайку на краю пустоши Катстин. Примитивная хижина, где Чафф только что потерял сознание, стояла на ее противоположной стороне, в шести или семи милях, если идти напрямик через пустошь. Черное пространство перед Томом терялось во тьме, небо и земля сливались в грозную неразличимую массу.

В воздухе висела неестественная тишина. Отдаленное журчание знакомого ручья смолкло, в листве – ни шороха. Вокруг и в вышине царило неописуемое беззвучие. Сердце Чаффа трепетало, как бывает в ожидании чего-то ужасного. Он отправился бы через верещатник обратно домой, но не смел – неясное предчувствие, что впереди подстерегает нечто, с чем он не осмелится столкнуться, останавливало его.

Старая серая церковь Шеклтона с колокольней за спиной Чаффа казались тенями. Глаза привыкли к темноте, и он различал смутные очертания строений. Сознание не подсказывало ничего приятного, связанного с этим местом, – одни опасности и угрозы. Именно здесь Том в юности обучался своему преступному ремеслу. Здесь его отец встречался с двумя другими браконьерами и приводил с собой сына, который тогда был еще ребенком.

Под церковным крыльцом, ближе к утру, сообщники обычно делили добычу, подсчитывали вчерашнюю выручку, забирали свои деньги и пили джин. Именно здесь Чафф-младший получил первые уроки пьянства, сквернословия и презрения к закону. Могила его отца находилась шагах в восьми от того места, где он теперь стоял. При нынешнем его настрое никакая другая обстановка не вызвала бы в нем такого ужаса.

Но было и еще одно пугающее обстоятельство. Слева, примерно в ярде от него, за деревом, чернела открытая могила, возле которой были навалены земля и мусор. Огромный бук в ее изголовье возвышался монументальной колонной. Том знал каждую линию и щелку на его почти гладкой поверхности. Начальные буквы его собственного имени, давным-давно вырезанные на коре дерева, расплылись, сморщились и приобрели гротескный вид, словно исполненные каким-то чудаком-гравером, и теперь эти инициалы со зловещим значением смотрели на выкопанную яму, как бы отвечая на его мысленный вопрос: «Для кого вырыта эта могила?»

Ошеломленный Чафф чувствовал дрожь в коленях, не решаясь ступить ни шагу. Кроме того, его мучило смутное предчувствие: в каком бы направлении он ни двинулся, везде будет еще опасней, чем здесь.

Внезапно звезды замигали еще яростнее, унылый пейзаж на минуту озарился тусклым светом, и Том увидел человека, неровной походкой приближавшегося со стороны пустоши. Время от времени он прыгал из стороны в сторону, как бывает, когда бежишь по грязи, выбирая, куда ступить. Этот человек походил на отца Тома, и, приблизившись, он точно так же, как некогда отец, свистнул в два пальца, подавая сигнал, но свист прозвучал не пронзительно и резко, как в старые времена, а откуда-то очень издалека и отдался странным певучим эхом в голове Тома. По привычке или с перепугу тот тоже свистнул в ответ, как делал двадцать пять и больше лет назад, хотя ужас, охвативший его, стал уже запредельным.

Опять же как и отец, незнакомец, приблизившись, поднял сумку, которую держал в левой руке: у старшего Чаффа была привычка сразу объявлять, что в ней лежит. Но будьте уверены, прозвучавший голос не успокоил, а еще больше устрашил Тома, потому что призрак, взмахнув сумкой, неестественно тихо, но отчетливо выкрикнул: «Душа Тома Чаффа!»

Всего в пятидесяти ярдах от низкой церковной ограды, у которой стоял Том, в торфе имелась широкая расщелина, заросшая тростником и камышом, где старый браконьер обычно прятался при внезапной тревоге, – точно так же скрылся теперь в камышах приближавшийся незнакомец.

С внезапной быстротой из зарослей вышло наружу то, что Том сначала принял за прежний призрак, ползущий на четвереньках, но оказавшееся, как он вскоре разглядел, огромной черной собакой с грубой, как у медведя, шерстью, которая вначале принюхалась, а затем пружинистым шагом, делая прыжки из стороны в сторону, направилась к Тому. Оказавшись вблизи, собака засверкала жуткими глазами, светившимися, как горящие угли, и из ее чудовищной пасти вырвалось угрожающее рычание.

Видя, что зверь вот-вот его схватит, Том в панике отпрянул и упал в зиявшую позади могилу. Кромка земли, за которую он ухватился при падении, осыпалась, и Чафф полетел вниз, ожидая почти в то же мгновение оказаться на дне. Но яма… таких ям не бывает! Он летел в бездонную пропасть! Вниз, вниз, вниз, с неизмеримой и все возраставшей скоростью, с волосами дыбом, со вздернутыми потоком воздуха руками, задыхаясь, несся Том сквозь кромешную тьму. Секунда за секундой, минута за минутой падал он в пропасть, по телу от ужаса струился холодный пот; Том ожидал уже, что исчезнет, растворится в пустоте, но внезапно полет закончился резким болезненным ударом, который, однако, ни на миг не лишил его сознания.

Чафф огляделся. Место, в котором он оказался, напоминало заброшенную пещеру или катакомбы; закопченный потолок, за исключением едва различимых ребристых арок, терялся во тьме. Из центрального зала открывалось нескольких грубо высеченных проходов, похожих на галереи гигантской шахты, откуда исходил тусклый свет, словно от тлеющего древесного угля; в этом скудном освещении Том с трудом различал, что находится вокруг.

То, что казалось выступающим куском скалы в углу одного из этих проходов, внезапно зашевелилось и оказалось человеком, который поманил его к себе. Чафф приблизился и увидел отца. Он с трудом смог узнать его, настолько чудовищно тот изменился.

– Я искал тебя, Том, – произнес Чафф-старший. – Добро пожаловать домой, парень. Пойдем, я покажу тебе твое место.

Сердце Тома упало от этих слов, произнесенных глухим и, как ему показалось, насмешливым голосом. Но он не мог не последовать за злым духом туда, где послышались вскоре душераздирающие крики и мольбы о пощаде, доносившиеся словно бы изнутри скалы.

– Что это? – спросил Том.

– Не бери в голову.

– Кто это кричит?

– Новички, как и ты, парень, – равнодушно ответил старший Чафф. – Со временем они прекращают это занятие, убедившись, что оно бесполезно.

– Что мне делать? – спросил Том в полном ужасе.

– Здесь все делают только одно.

– Но что же делать мне? – повторил Том, дрожа всем телом.

– Улыбаться и терпеть, наверное.

– Ради бога, если ты когда-нибудь хоть немножко любил меня, ведь я твой сын, – выпусти меня отсюда!

– Отсюда нет выхода.

– Если есть вход, то есть и выход! Ради всего святого, выпусти меня!

Но жуткий призрак больше ничего не ответил и скользнул назад, за плечо сына; перед Томом возникли другие духи – каждый со слабым красным ореолом, – с мрачной яростью или насмешкой уставившиеся на него, все разные, но одинаково отвратительные. Здравый ум покидал его под пристальными взглядами стольких глаз, растущих числом и придвигавшихся все теснее. Мириады и мириады голосов звали его по имени, отсюда и оттуда, то издалека, то с близкого расстояния, то из-за спины, то под самым ухом. Крики становились все громче, смешиваясь со смехом, с мерзкими богохульствами, оскорблениями и насмешками, голоса перебивали и заглушали друг друга, и вскоре Том уже не мог ничего разобрать.

Страшные лица и звуки, стремительно чередуясь, делались все настойчивей, разум Чаффа накрывала волна ужаса; в конце концов он испустил долгий отчаянный крик и потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил, что находится в небольшой каменной келье со сводчатым потолком и массивной дверью. Единственный светильник озарял эту каморку удивительным сиянием.

Напротив Тома сидел почтенный старец с белоснежной бородой невероятной длины – воплощение суровой чистоты и строгости. Он был одет в простую одежду, на поясе висели три больших ключа. Так, наверное, выглядели древние привратники у городских ворот – в тех духовных городах, какие любил описывать Джон Баньян.

Блестящие глаза старика внушали трепет, и Том Чафф под этим пристальным взглядом почувствовал себя беспомощным, полностью в его власти. Наконец незнакомец заговорил:

– Я получил приказ дать тебе еще одну, последнюю попытку. Сейчас я тебя выпущу, но если ты снова примешься пьянствовать и избивать ближних, тебе придется вернуться обратно через ту же дверь, и пути наружу уже не будет.

С этими словами старик взял Чаффа за руку и вывел из кельи, а когда они достигли выхода из пещеры, отворил внешнюю дверь и резко толкнул его в плечо. Дверь захлопнулась за Томом со звуком, похожим на раскаты грома, близкие и отдаленные, в вышине и с разных сторон, и лишь постепенно этот грохот сменился тишиной. В полной темноте Чафф ощутил дуновение свежего прохладного воздуха и понял, что снова находится на поверхности земли.

Вскоре Том услышал знакомые голоса. Сперва перед его глазами появилось пятнышко света, постепенно сделалось различимо пламя свечи, и наконец возникли лица жены и детей. Они что-то говорили ему, хотя Том ничего не мог ответить.

Еще он увидел доктора, чья фигура четко выделялась на фоне темноты, и услышал, как тот сказал:

– Ну вот, теперь вы получили его обратно. Думаю, он оправится.

Зрение Чаффа прояснилось, он заметил кровь на шее и рубашке. Первые слова, которые он произнес, когда смог говорить, были:

– Жена… прости меня… Я изменился… Пошли… за… преподобием…

Последняя фраза означала: «Пошли кого-нибудь за священником».

Когда викарий, войдя в спаленку, узрел полуживого от страха браконьера, который лежал в постели, все еще больной, бессильный и объятый ужасом, тот слабым жестом попросил остальных выйти из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, добрый пастор выслушал странное признание и – с не меньшим изумлением – искренние и взволнованные клятвы исправиться и беспомощные мольбы о поддержке и совете.

Согласие, разумеется, было получено, и на некоторое время визиты священника в дом Чаффа сделались очень частыми.

Однажды, когда он, прощаясь, взял Тома за руку, больной, задержав его ладонь в своей, сказал ему:

– Вы викарий Шеклтона, сэр, и, если я попрошу вас, вы пообещаете кое-что, как я обещал вам много раз? Я сказал, что никогда больше не трону ни жену, ни других домашних, вообще никого. Что не буду больше ни скандалить, ни ругаться, и вы больше не увидите меня среди пьянчуг. И никогда Том больше не расставит ловушки и не нажмет на спусковой крючок, он будет честно зарабатывать на хлеб. И вы уже не станете думать, что мне грош цена. Но раз вы, как я уже сказал, викарий Шеклтона и можете делать здесь все, что пожелаете… Не дайте похоронить меня у буков, которые растут вокруг церковного кладбища Шеклтона, пусть от них до моей могилы будет двадцать ярдов, не меньше!

– Понимаю. Когда придет ваше время, вас похоронят далеко от того места, где находилась могила в вашем видении.

– Вот-вот. Я лучше лягу на дно помойной ямы – даже там мне будет покойней! Мне бы лучше на другое кладбище, я бы тогда меньше боялся, но под буками в Шеклтоне похоронены все мои родные, и вы ведь дадите мне обещание и не нарушите слова?

– Конечно, обещаю. Хотя вряд ли я переживу вас, но, если переживу и останусь викарием Шеклтона, вас похоронят как можно дальше от буков, в самом центре кладбища, если там найдется местечко.

– Ага, годится.

Так, довольные друг другом, они расстались.

Свое видение Том Чафф запомнил накрепко и как будто надолго. С огромным усилием, но он изменил жизнь, состоявшую из беспорядочных похождений и относительной праздности, и стал зарабатывать усердным трудом. Он бросил пить, сделался настолько добр к жене и остальным членам семьи, насколько позволяла его угрюмая от природы натура, ходил в церковь. А в хорошую погоду все Чаффы прогуливались через пустошь до церкви Шеклтона. Викарий говорил, что Том приходит туда напоминать себе о пережитом и укрепить добрые намерения.

Однако впечатления, не основанные на реальности, преходящи. Под влиянием страха нехороший человек не свободен в своих поступках, настоящий его характер при этом бывает скрыт. И по мере того как мысленные образы тускнеют, а действие страха ослабевает, истинные качества человека вновь заявляют о себе.

Итак, спустя некоторое время Том Чафф устал от своей новой жизни, обленился, и люди начали поговаривать, что он втихомолку начал опять ставить силки на зайцев и вернулся к своим былым повадкам нарушителя закона.

Как-то ночью Том пришел домой явно приложившимся к бутылке, судя по его невнятной речи и вспыльчивому настроению. На следующий день он был огорчен или напуган – во всяком случае, раскаивался; неделю или больше Чафф напоминал себе о пережитом в видении ужасе и вел себя примерно. Но через некоторое время произошел рецидив, за которым последовало еще одно раскаяние, а затем снова рецидив, и постепенно Том вернулся к старым привычкам и образу жизни, но сделался еще более злым и мрачным, потому что навязчивые мысли о грозном предупреждении из преисподней пугали его и сердили.

Вместе со старыми порядками в доме Чаффа вновь водворилась нищета. Стерлись улыбки, которые, как робкие солнечные лучи, начали было появляться на лицах его родных. Его бедная жена опять побледнела и осунулась. Дом потерял опрятный и жизнерадостный вид, в нем все больше замечалось запустение. Иногда по ночам случайный прохожий слышал доносившиеся из злополучного жилья крики и рыдания. Том Чафф постоянно напивался и надолго пропадал из дома, а приходил лишь затем, чтобы забрать скудный заработок своей несчастной жены.

Про честного старика-пастора Том давно забыл. Опускаясь все ниже, он при этом не переставал стыдиться. У пьяницы хватало совести, чтобы, увидев на дороге худую фигуру «преподобия», свернуть в сторону, избегая встречи. Тот лишь качал головой и горестно вздыхал, когда при нем упоминалось имя Чаффа. Викарий жалел скорее бедную жену Тома, а не самого вновь падшего грешника, потому что ее жизнь была действительно плачевной.

Из Хексли приехал брат несчастной женщины, Джек Эвертон, который, услышав обо всем, решил отделать Тома до полусмерти за жестокое обращение с сестрой. К счастью – причем, возможно, для всех, – Том в тот день оказался в отъезде; это была одна из его длительных отлучек, и бедная Нелл, в совершеннейшем испуге, уговорила брата не вмешиваться в их с мужем жизнь. Так что Джек попрощался с ней и отправился домой, угрюмо ворча.

Несколько месяцев спустя Нелл Чафф слегла. Она уже довольно долго болела, как это бывает у людей с разбитым сердцем, и теперь пришел ее конец.

Когда она умерла, было проведено коронерское расследование, поскольку у доктора имелись сомнения по части того, не ускорили ли ее смерть побои. Однако расследование не дало ничего определенного. Том Чафф покинул дом за два дня до смерти жены. Пока коронер проводил дознание, тот по-прежнему отсутствовал, занимаясь своими темными делишками.

Джек Эвертон снова приехал из Хексли – теперь чтобы присутствовать на похоронах сестры. Он был более чем когда-либо зол на ее мерзавца-мужа, который, так или иначе, поторопил Нелл на тот свет. Дознание закончилось утром, а Том так и не появился.

Зато Джеку случайно подвернулся приятель – или, возможно, мне следует назвать его сообщником – Чаффа. Он рассказал, что расстался с Томом на границе Уэстморленда и тот, вероятно, будет дома на следующий день. Но Эвертон прикинулся, будто ему не верит. Возможно, он предполагал, что Тому Чаффу доставляет тайное удовольствие закончить печальную историю семейной жизни скандалом, вызванным его отсутствием на похоронах своей измученной и забитой жены.

Эвертон взял на себя организацию похорон. Он распорядился, чтобы могилу для сестры вырыли рядом с могилой их матери на церковном кладбище Шеклтона, по ту сторону пустоши. Как я уже сказал, задавшись целью подчеркнуть бездушное, пренебрежительное отношение ее мужа, Джек решил, что похороны должны состояться тем же вечером, ближе к ночи. Брат Джека Дик, еще одна сестра, Мэри и дети Нелл, а также пара соседей составили скромный похоронный кортеж.

Джек Эвертон задержался в доме, сказав, что подождет Тома и, если тот успеет явиться, расскажет ему, что произошло, и заставит пойти на кладбище и принять участие в погребении. Хотя, думаю, настоящей его целью было отколотить мерзавца, как он давно хотел сделать. Так или иначе, но Джек решил ждать до последнего, а затем быстро добраться через пустошь до кладбища. Он даже надеялся оказаться там до прибытия похоронной процессии и успеть перекинуться парой слов с викарием, служкой и пономарем, своими старинными друзьями, поскольку в Шеклтоне он родился и провел детство и юность.

Но Том Чафф той ночью не появился дома. В мрачном настроении и без единого шиллинга в кармане он как раз возвращался домой. Из кармана пальто у него, как обычно, торчала приобретенная на последние деньги бутылка джина, наполовину уже пустая.

Его путь лежал через Катстинскую пустошь, а самая привычная дорога начиналась от кладбища Шеклтона. Том перепрыгнул через низкую ограду и зашагал мимо могил и множества плоских, наполовину ушедших в землю надгробий к выходящей на пустошь стороне кладбища.

Старая церковь Шеклтона с ее колокольней возвышались справа, черной тенью на фоне неба. Ночь стояла безлунная, но ясная. К этому времени Чафф добрался до низкой стены с другой стороны кладбища, откуда открывался вид на широкие просторы Катстинского верещатника. Том остановился у одного из огромных старых буков и прижался спиной к гладкому стволу. Не видел ли он прежде небо таким черным, а звезды – такими яркими и искристыми? И эта неестественная тишина, как в знойный день перед грозой! Пустошь впереди терялась в кромешной тьме. Странная дрожь лишила сил его сердце. Видение! Ночь, обстановка – все точно такое же, как в его видении! И та же непреодолимая боязнь стронуться с места. Он бы и помолился – но не осмеливался. Его упавшему духу требовалось какое-нибудь подкрепление, и Том выхватил из кармана бутылку. Повернувшись влево, он увидел гору земли при вырытой могиле, зиявшей у основания большого дерева, к которому он прислонился.

Чафф в оцепенении застыл. Давний сон возвращался и медленно овладевал им. Видение вплеталось в ткань картины, что видел теперь несчастный. Хладный ужас сжимал сердце железной рукой.

Далекий свист, пронзительный и отчетливый, пронесся над пустошью, и Том увидел человека. Он приближался неровной походкой, перепрыгивая туда-сюда, как делают, когда бегут по грязи и надо выбирать, куда ступить. Человек нырнул в заросли тростника и камыша, преграждавшие его путь. Поддавшись тому же необъяснимому импульсу, который побудил его сделать это во сне, Том ответил на его свист.

Услышав сигнал, человек направился прямо к Тому. Он взобрался на низкую стену и оглядел оттуда кладбище.

– Кто мне отвечает? – с вызовом спросил незнакомец, не покидая своего наблюдательного поста.

– Я, – отозвался Том.

– Кто ты? – повторил человек на стене.

– Том Чафф. Для кого выкопана эта могила? – осведомился Том свирепым голосом, чтобы скрыть паническую дрожь.

– Сейчас объясню, негодяй! – ответил незнакомец, спускаясь со стены. – Я искал тебя повсюду и долго ждал – и вот ты наконец нашелся.

Не зная, что и думать о человеке, который надвигался на него, Том Чафф отпрянул, споткнулся и полетел спиной вперед в свежую могилу. Он ухватился за ее кромки, но это не замедлило его падения.

Час спустя, в свете факелов, сюда явилась похоронная процессия. На дне могилы лежал труп Тома Чаффа. Он рухнул в яму вниз головой, сломав шею. Смерть наступила мгновенно. Видение сделалось реальностью.

Что же касается незнакомца – это шурин Тома пересек пустошь и стал приближаться к кладбищу Шеклтона тем же путем, что и привидевшийся Тому призрак его отца. К счастью для Джека Эвертона, пономарь и служка церкви Шеклтона, которых он не заметил, направлялись к могиле Нелл Чафф как раз в тот момент, когда браконьер Том споткнулся и упал. Иначе на охваченного отчаянием брата покойницы неизбежно пало бы подозрение в прямом насилии. Как бы то ни было, этот несчастный случай не имел никаких юридических последствий.

Добрый викарий сдержал слово, и старые обитатели Шеклтона до сих пор показывают любопытствующим могилу Тома Чаффа, расположенную почти в самом центре церковного кладбища, подальше от буков. Добросовестно выполнив просьбу напуганного человека, викарий лишь выявил еще зримей насмешку провидения: все меры предосторожности ни к чему не привели, через странную комбинацию событий судьба завлекла негодяя именно в то место, где ему назначено было умереть.

Многие годы – а думаю, и поныне – эту историю рассказывают у очага в сельских домах. И хотя она взывает, как сочтет большинство слушателей, к суеверным чувствам, наивная и простая публика находит в ней захватывающее и, надеюсь, не совсем бесплодное поучение.

Перевод Л. Бриловой