Не тот дурак, кто сказал, а тот, кто поверил…

Воспоминания, мемуары пишутся, по обыкновению, уже на закате жизни… А с течением времени критерии меняются, и, что самое главное, понять, какое событие определило тот или иной поворот в жизни, все сложнее. Возможно, какая-то упущенная мелочь и сыграла решающую роль…

Мемуарам некоторых деятелей культуры я и вовсе не очень доверяю. Как правило, это самоупоение, объяснение в любви самому себе. Сколько кособоких сцен, искривленных персонажей в подобных воспоминаниях, зато есть один непогрешимый божок — сам автор… Мемуарам политиков тоже верить сложно. В них часто автор выгораживает, обеляет себя и «топит» товарищей…

Очень жаль, что Николай Александрович не оставил после себя мемуаров. Возможно, он чего-то опасался, возможно, не хотел бередить старые раны.

История подчас очень жестока, а писатели порой очень несправедливы к своим героям. Скандал, провал, донос, грязная «бытовуха» иногда становятся определяющими в изображении того или иного исторического деятеля. А Булганин был, безусловно, историческим деятелем. На самом острие судьбоносного ХХ века.

Булганин не оставил после себя не только воспоминаний, но и большой личной переписки. Может, что-то важное и выплывет еще. Дай бог! Но воспоминания о нем, как правило, не очень светлые и душевные. Хрущев и Микоян, Жуков и Кузнецов, Судоплатов и отчасти Смиртюков не оставили о нем проникновенных, добрых слов. Снисходительные фразы по отношению к Булганину бросал в своих беседах Молотов. Только Л. М. Каганович постоянно давал доброжелательные оценки Булганину.

Булганин часто бывал за границей, давал интервью, проводил пресс-конференции… Для многих иностранцев было открытием, когда они узнавали, что о Булганине политические соратники были не очень высокого мнения. Иностранцы, наоборот, считали его самым симпатичным и, возможно, самым вменяемым среди советских партийных руководителей.

Ближайший сподвижник И. Б. Тито во время войны, впоследствии вице-президент Югославии Милован Джилас, рассказывая о визите в Кремль в апреле 1945 года в своих мемуарах «Беседы со Сталиным», давал нелестные характеристики советским вождям. Самого Сталина, а также Маленкова и Лаврентия Берию югославский гость критиковал за непривлекательную внешность, маленький рост и даже за переизбыток веса. Только о Булганине он отозвался положительно: «Булганин был в генеральской форме. Крупный, красивый и типично русский, со старинной бородкой и весьма сдержанный в выражениях»[219].

Врач А. Л. Мясников, находившийся при умиравшем Сталине, вспоминал:

«Дежурил от ЦК Н. А. Булганин. Я заметил, что он на нас посматривает подозрительно и, пожалуй, враждебно. <…>

Он блестел маршальскими звездами на погонах, лицо одутловато, клок волос вперед, бородка — немножко похож на какого-то царя Романова или, может, на генерала периода русско-японской войны»[220].

Мне уже довелось упомянуть имя Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова, который в своей книге воспоминаний «На службе военной» ни слова не сказал о Булганине. Книга писалась при правлении Хрущева и поэтому, возможно, при издании «ненужные» имена из нее были удалены цензурой. Но факт остается фактом. Они вместе служили, были хорошо знакомы друг с другом. А главное — Булганин спас Воронова от расстрела…

Н. Н. Родионов, первый секретарь Ленинградского горкома КПСС в 1957–1960 годах, вспоминает о «ленинградском деле»:

«Был я и на суде по делу Абакумова. Абакумов — министр госбезопасности в те годы, когда создавалось “ленинградское дело”. Он обвинялся в фальсификации “ленинградского дела”. В перерыве между заседаниями Николай Николаевич Воронов, главный маршал артиллерии, работавший в то время начальником Артиллерийской академии в Ленинграде, рассказал:

— Вскоре после того, как Алексей Александрович Кузнецов был назначен секретарем ЦК ВКП(б), я зашел к нему повидаться. Он был удручен, обнял меня и заплакал. “Это конец”, — сказал Алексей Александрович.

Предчувствия не обманули его.

— В 1949 году, — продолжал Николай Николаевич, — меня пытались превратить в английского шпиона. Начались вызовы к следователю, обвинения в передаче английской разведке оборонных секретов.

Каких именно? Фигурировали данные, взятые из специальной несекретной литературы, которые Воронову легко было опровергнуть.

Следователь утверждал, что шпионские сведения передавались через лечащего врача на даче. Врач этот никогда на даче у Воронова не был. Тогда в отсутствие маршала на дачу под предлогом проверки работы телефона заявились два сотрудника, сняли план дачи, передали его находившемуся в тюрьме доктору, и тот на очной ставке показал, в какой комнате получал от Воронова материалы. Дело приобретало зловещий характер. Со дня на день я ждал ареста.

Приближалось мое пятидесятилетие. Я думал, если не наградят, значит, тюрьма. И вот в ночь накануне дня рождения — звонок Поскребышева: “Товарищ Сталин поздравляет вас с пятидесятилетием и награждением орденом Ленина”. Спас меня Булганин. Он набрался мужества, пошел к Сталину, заступился. “Никто не поверит, — сказал он, — что Воронов — шпион”.

Если бы не Булганин, Воронову была бы уготовлена та же судьба, что и главному маршалу авиации А. А. Новикову. Скорее всего, его подверстали бы к “ленинградскому делу”»[221].

Факт примечательный, тем более в то время, когда заступиться за кого-то перед Сталиным выглядело самоубийством… Булганин посмел!

Пожалуй, самые непримиримые отзывы о Булганине оставил его сват — адмирал Кузнецов:

«Образцом такой беспринципной изворотливости был Булганин. Сколько раз я не только изумлялся, а просто возмущался, как он менял в угоду начальству свое мнение, высказанное накануне. Да не просто менял, а еще и ругал тех, кто накануне докладывал ему верные решения. Как раз им-то он и приписывал те глупости, в которых сам был вчера убежден.

Например, разбирается вопрос о зенитном вооружении корабля, и вопреки нашему мнению он настаивает поставить такие-то пушки. Мы не соглашаемся. На следующий день при докладе Сталину получается конфуз. Сталин спрашивает: “Кто эти глупости выдумал?” И тогда он (Булганин) без зазрения совести тут же в глаза докладывает, что “вот они, моряки, предлагают так, а не иначе”»[222].

«Конфуз» очень наглядный. А что же должен был сказать Булганин, зная долгие годы нрав диктатора? Но тут, пожалуй, есть и более интересный вопрос: Сталин на старости лет стал, оказывается, специалистом по корабельному зенитному вооружению?

«Именно в этот период (начало 1950-х годов, перед смертью И. В. Сталина. — Е. Ш.) политиканство и своеобразное маневрирование Булганина вместо государственного, партийного подхода к делу принесли самый большой вред флоту (о прочем я не говорю). Мое желание разрешить вопросы, мои споры и стремление помочь делу вызывали скрытую злобу Булганина, которая до поры до времени накапливалась, а затем обрушилась на меня, когда он стал весьма влиятельным человеком».

Жаль, что двое мужчин, правильнее сказать — государственных мужей, у которых породнились дети, не смогли договориться.

Прибавлю ложку дегтя еще и от Судоплатова: «Некомпетентность Булганина просто поражала. Я несколько раз сталкивался с ним в Кремле во время совещаний глав разведслужб. Булганин не разбирался в таких вопросах, как быстрое развертывание сил и средств, состояние боевой готовности, стратегическое планирование…»[223]

Вопрос: а что, Булганин должен был в этом разбираться — в стратегическом планировании разведслужб? Допустим, спросили бы у Судоплатова что-нибудь о планировании бюджета на предстоящую пятилетку по отраслям и союзным республикам? Не думаю, что известный разведчик оказался бы специалистом на совещании, где обсуждался бы подобный вопрос.

Есть и совсем другая сторона деятельности Булганина. К нему как руководителю правительства поступали сотни писем от деятелей науки и культуры, от общественных деятелей с самыми разными просьбами. Он их и по долгу службы, и просто по-человечески обязан был решать. Просьбы были и от руководства Союза писателей СССР, и от народных артистов СССР, и от ученых с мировым именем. Кстати, театральная общественность обязана Булганину, например, продвижением к мировой славе нашего балета. Но есть у него заслуги и более земные, отечественные.

В 1955 году к нему обратились земляки из городка Володарска Горьковской области. В Москве состоялось совещание по вопросам сельского хозяйства в Нечерноземье. Был там и Булганин, председатель Совмина, — не все же ему о пушках да о разведке думать! В составе делегации от Горьковской области была и председатель Володарского райисполкома Р. И. Фирсова. На совещании она в письменной форме обратилась к Булганину с просьбой принять ее по делам района. Он после трехдневного совещания принял ее. Доброжелательно, не в спешке. 45 минут Р. И. Фирсова информировала Николая Александровича о делах на его малой родине и высказала ему просьбы «первой необходимости»:

«1. Строительство автодороги Володарск — Московское шоссе — 8 км.

<…>

2. Строительство школы в районе хлебной базы № 11.

3. Расширение больницы в п. Володары».

Обратиться непосредственно к главе правительства заставило Р. И. Фирсову отчаяние: областные власти на ее слезные просьбы не реагировали.

Булганин проблемы района решил: из союзного бюджета было выделено 900 тысяч рублей на расширение больницы и строительство школы. А главное, была построена асфальтированная дорога от Володарска до важной трассы. Вот уж радовались володарцы на ее открытии, и особенно шоферы! Местная газета «Знамя» писала, что была воплощена многолетняя мечта жителей района. Об этом факте и по сей день помнят местные жители. Мало того, некоторые историки и краеведы еще во время горбачевской перестройки требовали вернуть имя Булганина улице, которая была переименована при Хрущеве.

За подписью Булганина было принято огромное количество строительных проектов, международных соглашений, государственных финансовых бумаг, военных распоряжений и приказов. Он был участником тысяч совещаний по самым разным вопросам, где решались судьбы миллионов людей, трудовых коллективов, в том числе и местного масштаба. А еще были частные обращения, от которых не отмахнешься…

После 1957 года Хрущев дал указание: имена «заговорщиков» должны быть «стерты» с карты страны. Города, поселки, улицы, заводы и колхозы не должны были носить имена «отступников». Это относилось и к Булганину. А колхозов и предприятий, носящих его имя, насчитывалось по стране немало в самых разных уголках нашей родины.

Колхозы имени Булганина, как правило, рапортовали о своих успехах. Алтай, Пермский край, Кировская область, Ставрополье, Архангельская область, Гомельская область, Башкирия и, разумеется, Горьковская область — десятки колхозов и сельскохозяйственных артелей носили имя Николая Александровича. Но не только среди сельских жителей был популярен Булганин. Московский керамико-плиточный завод, который работал на нужды метро, тоже носил имя Н. А. Булганина.

Хрущев приказал также изъять из библиотек все брошюры Булганина и, разумеется, остальных «заговорщиков». Цензура подчищала авторов… Таковы были нравы хрущевского времени, которому не суждено было стать эпохой.