История, однако, не повторяется. Что бы ни говорил Маркс о том, что история повторяется сначала как трагедия, потом как фарс, — все это красивая фигура речи, не более того. Трагедия в истории всегда будет новой трагедией, а фарс станет иным фарсом. Найти какие-то параллели в исторических событиях разных времен и народов можно, но с разными натяжками, оговорками, сослагательным наклонением, что к исторической науке вряд ли применимо.
Сталинизм мог быть только при Сталине. Его, Сталина и сталинизма, уже нечего было бояться. Он был похоронен. Сперва в мавзолее, потом — за мавзолеем…
Есть и другой важный момент: политический нигилизм новых поколений. Если какой-то деятель надеется, что его дело продолжат молодые, он глубочайше заблуждается. Новые поколения политиков пропитаны нигилизмом по отношению к старым. И ничего не продолжается. Разве ленинизм продолжился после смерти Ленина? Как бы не так! А цитаты к нужному моменту ушлые политиканы всегда подберут: Ленин был публицистом плодовитым, отметил многие вопросы общественной жизни.
Новых теоретических коммунистических посылов можно было насочинять и в 1950-е годы, но жизнь, «натуру» — как говорил Ф. М. Достоевский — обмануть было невозможно.
О том, как и чем живет народ, думать высоким партийным властям не хотелось. Решать насущные заботы трудящихся — это дело «низовых» властей. Коммунистическая партия должна выстроить идеологию и стратегию, а уж тактика — это дело другое, исполнительское, этим советы депутатов, профсоюзы должны заняться… Впрочем, ирония тут очень горькая. В стране не хватало хлеба, жилья, одежды, да и просто самого необходимого.
Не думаю, чтобы Молотов и Каганович глубоко, по-настоящему озаботились повседневными нуждами трудящихся после смерти Сталина. Они уже физически не могли этим озаботиться… Или тот же Булганин. Он свою работу выполнял? Выполнял! Но что-то предложить кардинальное, свежее, конструктивное и решительное не мог. В конце концов, и предложить мог, и даже был обязан. Но реализовать не мог. И не смел. На нем висела коммунистическая идеология, борьба с буржуазией, прожорливый военно-промышленный комплекс, где не всегда рационально расходовались средства, на нем висел госаппарат, заточенный на построение то ли социализма, то ли развитого социализма, то ли коммунизма… Да, коммунизма! Никита Хрущев объявит об этом совсем скоро. И дату назовет: в 1980 году настанет это светлое будущее.
После смерти Сталина, еще в 1953 году, разумеется в меру своих способностей, экономическую реформу, в общем-то неизбежную по тем показателям жизни общества, пытался проводить в жизнь председатель Совмина Маленков. Причем речь о реформе он повел не перед партийным аппаратом, а перед Верховным Советом СССР. Для многих партийцев она была неожиданностью. А период меж тем был благоприятный: Берию устранили, атомную бомбу создали, международную обстановку худо-бедно утрясли.
Теперь-то, казалось, можно было перевести некоторые промышленные предприятия с военных рельсов на гражданские. 5 августа на сессии Верховного Совета СССР, на которой предстояло утвердить скорректированный годовой бюджет, Маленков провозгласил новый курс или, лучше сказать, обозначил «…нашу главную задачу — обеспечение дальнейшего улучшения материального благосостояния рабочих, колхозников, интеллигенции, всех советских людей»… «За последние 28 лет, — продолжал он, — производство средств производства в целом возросло в нашей стране примерно в 55 раз, производство же предметов народного потребления за этот период увеличилось лишь примерно в 12 раз…» Это был явный перекос. Поэтому люди зимой не могли валенки купить. И это в России! Маленков предложил кардинально «увеличить вложения средств на развитие легкой, пищевой и, в частности, рыбной промышленности, на развитие сельского хозяйства… чтобы в течение двух-трех лет повысить обеспеченность населения промышленными и продовольственными товарами».
Рассказал он также и о реформаторских идеях в сельском хозяйстве: поднимать сельское хозяйство надо исключительно интенсивным методом. Повышением урожайности всех культур, продуктивности скота, механизацией и электрификацией, широким применением минеральных удобрений, опорой на достижения агротехники и зоотехники. А также существенным повышением государственных закупочных цен. Говорил и о снижении в два раза сельскохозяйственного налога… Все казалось в тему, в струю. Аплодисменты, товарищи!
Но недолго маленковская музыка играла, эхо аплодисментов было тоже недолгим.
«Постановление ЦК КПСС от 31 января 1955 г. о Г. М. Маленкове
Совершенно секретно
(Принято единогласно на заседании пленума ЦК КПСС 31 января 1955 года)
Заслушав доклад тов. Хрущева Н. С. о тов. Маленкове Г. М. и полностью одобряя предложения Президиума ЦК по этому вопросу, пленум ЦК КПСС считает, что т. Маленков не обеспечивает надлежащего выполнения обязанностей председателя Совета министров СССР…
В своей деятельности на посту председателя Совета министров СССР т. Маленков не проявил себя также достаточно политически зрелым и твердым большевистским руководителем.
В этом отношении характерна речь т. Маленкова на V сессии Верховного Совета СССР. По своей направленности эта речь с большими экономически малообоснованными обещаниями напоминала скорее парламентскую декларацию, рассчитанную на снискание дешевой популярности, чем ответственное выступление главы советского правительства. <…>
ЦК КПСС считает, что т. Маленков, руководя в течение ряда лет вопросами сельского хозяйства, несет политическую ответственность за серьезное отставание этой отрасли народного хозяйства.
Все эти факты свидетельствуют об отсутствии у т. Маленкова деловых и политических качеств, необходимых для выполнения обязанностей главы советского правительства.
Учитывая все вышеизложенное, пленум ЦК КПСС постановляет: освободить т. Маленкова Г. М. от обязанностей председателя Совета министров СССР…»[159]
Маленков сдался без боя. Мало того, он по наущению Булганина на сентябрьском пленуме ЦК КПСС выдвигает Хрущева на должность Первого секретаря ЦК, где, по сути, и закончился короткий период коллективного руководства в постсталинский период.
«Не прошло много времени с момента избрания его Первым секретарем ЦК, как Хрущев начал демонстрировать, как бы говоря: “Вы, мол, думаете, что я не ‘настоящий’ Первый секретарь, я вам покажу, что я ‘настоящий’” — и наряду с проявлением хорошей, положительной инициативы начал куражиться»[160].
Действия Николая Александровича по продвижению Хрущева понятны. Первое: он сторонник Хрущева по отношению к Маленкову, с которым не был в дружбе; второе: Хрущев был действительно деятельным, вот пусть и действует и проявит себя; третье: Хрущева он не боялся; это прежде Булганин готов был кланяться Сталину, за которым стояла великая, хотя и очень жестокая, кровавая эпоха; за Хрущевым пока не стояло ничего выдающегося, кроме свержения Берии и умения энергично, а порой прихотливо отстаивать свою точку зрения по любому вопросу… Это Булганин в тот период готов был терпеть, ему было обещано место председателя Совета министров, а еще к юбилею «замаячила» Звезда Героя Социалистического Труда… Звезда долгожданная. Другие-то маршалы все со звездами… (Пусть это будут мои вольные размышления о тщеславии Николая Александровича. Думаю, от реальности они не далеки.)
«…перед самым открытием пленума ЦК к нему (Маленкову. — Е. Ш.) подошел Булганин и настойчиво предложил ему внести на пленуме предложение об избрании Хрущева Первым секретарем ЦК. “Иначе, — сказал Булганин, — я сам внесу это предложение”. “Подумав, что Булганин тут действует не в одиночку, я, — сказал Маленков, — решился внести это предложение”. На совещании Булганин первый с энтузиазмом воскликнул: “Давайте решать!” Остальные сдержанно согласились, и не потому, конечно, что, как нынче могут сказать, мол, боялись возразить, а просто потому, что если выбирать Первого секретаря, то тогда другой кандидатуры не было — так сложилось».
Каганович знал всю карьеру Хрущева досконально, он ввел его во власть и долго курировал его деятельность. Его личность он оценивал невысоко:
«…Вскоре монополизировал свое руководство сельским хозяйством и допускал политические ошибки. Такой ошибкой являлась линия на ликвидацию небольших колхозов и, соответственно, малых деревень и сел и строительство крупных усадебных поселений. Эти поселения, по замыслу Хрущева, должны были строиться как поселения городского типа, с многоэтажными домами, без усадебных участков, без коров, птицеводства и прочее, что противоречило Уставу сельхозартели, принятому при личном участии Сталина в 1935 году. Это впоследствии привело к разорению тысяч небольших деревень и сел и невыполнению строительства колхозных усадеб. Отсюда и массовый уход крестьян из деревень в города, что началось при Хрущеве и продолжалось при Брежневе. <…>
Председателем Совета Министров Хрущев предложил Булганина, хотя более естественной кандидатурой должен был быть Молотов. Некоторые товарищи допускали, что здесь у Хрущева был расчет на недолговечность на этом посту Булганина. Вскоре, после утверждения Булганина, когда, например, мы, члены Президиума, посетили выставку продукции легкой промышленности, Хрущев публично набросился на Булганина после какого-то его замечания об искусственном шелке, что “вот видите — председатель Совета Министров, а ничего не понимает в хозяйстве, болтает чушь” и так далее. Мы все были потрясены подобной выходкой Хрущева, тем более что Булганин еще до работы председателем Моссовета был директором крупнейшего Московского электрозавода, то есть был опытным хозяйственником тогда, когда Хрущев еще вовсе хозяйства не знал. Но и этот наскок мы не заострили во имя единства».
Свою инициативность Хрущев проявлял повсюду и во всех вопросах. Булганин это должен был терпеть. Ведь должность ему пожаловал Никита Сергеевич, называя его при назначении или утверждении настоящим большевиком, опытным руководителем, и еще осыпал его подобной словесной мишурой типа: «Достойный ученик великого Ленина и один из ближайших соратников И. В. Сталина — т. Булганин является выдающимся партийным и государственным деятелем»[161].
Но главное — летом 1955-го, в юбилейный год, который по метрической записи о его рождении все же не являлся юбилейным, Булганину присвоили звание Героя Социалистического Труда.
«Указом Президиума Верховного Совета СССР, отмечая его выдающиеся заслуги председателя Совета Министров СССР перед Коммунистической партией и советским народом, Булганину Николаю Александровичу присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и Золотой медали “Серп и Молот” (№ 6822)».
С юбилеем Николая Александровича поздравили главы правительств и руководители коммунистических партий десятков зарубежных стран. Они в своих письмах и телеграммах не скупились на добрые слова и пожелания, отмечая заслуги Булганина перед мировым коммунистическим движением.
Коммунистические партии Китая и Вьетнама, Франции и Польши, Чехословакии, Болгарии и Германии, председатели кабинетов министров из Кореи и Албании, Монголии и Венгрии, Австрии и Румынии, Финляндии, Ирана и Израиля… Десятки официальных дипломатических визитов, сотни телеграмм от республиканских, областных, краевых комитетов КПСС, администраций и исполкомов, от частных лиц, среди которых маршалы, генералы, ученые с мировым именем.
Тут, пожалуй, голова кругом пойдет… Кое-кто считает, что Булганин действительно как-то заматерел, стал более величественно себя подавать. С другой стороны, он занял пост второго лица в государстве, а для некоторых зарубежных стран его пост был выше, чем пост первого секретаря коммунистической партии; партия — это партия, где-то их много, а этот человек — высший представитель государства, он подписывает межправительственные документы и принимает решения.
Свой день рождения Николай Александрович отмечал на даче. Небольшой эскиз этого празднования встречается у Галины Вишневской, с которой Булганин познакомился во время визита в Белград, они с Хрущевым ездили «мириться» с Тито, в поездке были и артисты Большого театра:
«— Галина Павловна, мы вас везде разыскиваем. Сегодня день рождения Булганина. За городом, на его даче, прием, и Николай Александрович лично просит вас принять участие в небольшом концерте… Машина будет внизу через полчаса.
Едва успела одеться да волосы прибрать. Я, конечно, Славе (Мстислав Ростропович, муж Вишневской. — Е. Ш.) и не рассказывала, что в Югославии старик присылал мне букеты, — думала, пройдет все по приезде в Москву. Не тут-то было.
Дача Булганина была в Жаворонках, по дороге на Николину гору, а прием — в честь его шестидесятилетия. Правда, слово “прием” тут не подходит, да русские люди и не любят этого слова: сразу представляется красивая сервировка стола, официанты, белые салфетки, хрусталь и прочие сковывающие душу атрибуты. Нет, это была наша родимая, нормальная русская пьянка, и я приехала в самом ее разгаре — дым шел коромыслом. Видно, меня здесь с нетерпением ждали — сам Серов, председатель КГБ, топтался на крыльце. Прямо из машины подхватили меня под белы руки и бегом в дом, где я и предстала перед всей честной компанией. Улыбающийся “новорожденный” провел меня на место рядом с собой, и под многозначительными взглядами присутствующих я села между ним и Хрущевым. Охватившее душу чувство смятения и напряженности уже весь вечер не покидало меня.
Собрался здесь очень тесный круг гостей — члены Политбюро, их семьи, несколько маршалов (среди них — знаменитый Жуков, после войны побывавший в сталинской ссылке). Впервые я видела наших вождей, с детства знакомых по портретам, всех вместе, да еще “дома”, с чадами и домочадцами. Как странно выглядят они в домашней обстановке! За большим столом, заваленным едой и бутылками, тесно прижавшиеся друг к другу… Разговаривают громко, властно, много пьют. Чувствуется в них какой-то неестественный внутренний напор, будто собрались вместе волчьи вожаки и не рискуют друг перед другом расслабиться. Так вот он — “мозг и сердце нашей партии”. Нет среди них только почившего в бозе Сталина и расстрелянного недавно Берии. Остальные верные соратники все на местах, и я имею возможность наблюдать за ними.
У всех — беспородные, обрюзгшие лица, грубые голоса, простецкое, вульгарное обращение между собой. В этом гаме постоянно слышен резкий, хриплый голос Кагановича, с сильным еврейским акцентом. Даже здесь, среди своих, — вместо тостов лозунги и цитаты из газет: “Слава Коммунистической партии!”, “Да здравствует Советский Союз!”
С привычной топорностью льстят Булганину, особенно часто называют его “наш интеллигент”, зная, что ему это нравится»[162].
Данное описание, разумеется, грешит субъективизмом, да и сама певица очень уж пытается отстраниться от власти, от Булганина, хотя Булганин сделает для своей молодой фаворитки немало. Главное тут, что все были, все присутствовали и тосты произносили за «нашего интеллигента»…
Хрущев в открытую говорил Булганину, что на посту председателя Совета министров продержит его «пару лет».
«Самому Хрущеву становиться во главе Совета министров, — вспоминает управляющий делами Совета министров М. С. Смиртюков, — было не с руки. Они же все говорили, что в стране коллективное руководство. А тут сразу два высших поста — в ЦК и правительстве — оказались бы у одного человека. А Булганина он продвинул на этот пост потому, что они были друзьями и собутыльниками. Как-то раз приношу Булганину документы. Он говорит: “Вот мы вчера были на митинге с Никитой, и после митинга мы с ним трахнули по бутылке коньяку!” Что ему ответишь на это? “Здорово!” — говорю. Все это у него в кабинете, сидит еще несколько человек. Все смеются. Пили они вместе, и пили порядочно. Но при назначении Хрущев ему прямо сказал, что сидеть ему на этом месте ровно два года. Потом, мол, мы все равно тебя снимем. И все время Булганину об этом напоминал: что место он занимает незаслуженно, что работает не так, как надо, и т. д. Так, конечно, говорить нельзя. Но кто сможет полноценно трудиться, когда ему все время напоминают, что он — калиф на час?»[163]
Тут сразу возникает другой, более резонный вопрос: какие же они тогда были друзья? А собутыльники не обязательно бывают даже приятелями.
И даже несмотря на властолюбие Хрущева, Булганин не был на своем посту этаким малозначительным исполняющим обязанности.
Все посты, которые занимал Булганин начиная с 1940 года, напрямую были связаны с обороной страны. Это не говоря о том, что он дважды заступал на пост министра обороны СССР.
После Великой Отечественной войны, даже несмотря на Победу, потребовавшую от нашего народа колоссальных духовных и материальных затрат, в воздухе постоянно пахло порохом… Это был уже порох иного свойства — смертоносное ядерное оружие, испытанное американцами на японцах, а теперь нацеленное на Советский Союз.
«Мы не стремимся к войне, не хотим гонки вооружений. Но когда против нас создают военные блоки, окружают наши страны военными базами и грозят атомной войной, мы не можем оставаться в бездействии, — говорил Н. А. Булганин. — В этих условиях мы обязаны принимать ответные меры…»[164]
Николай Александрович еще до начала войны, в 1940 году, был посвящен в «атомный проект СССР».
Вернусь к истории данного вопроса и участия в нем Булганина.
Из записки академиков В. И. Вернадского, А. Е. Ферсмана, В. Г. Хлопина от 12 июля 1940 года заместителю председателя СНК СССР, председателю Совета химической и металлургической промышленности Н. А. Булганину «О техническом использовании внутриатомной энергии»:
«Работы по физике атомного ядра привели в самое последнее время к открытию деления атомов элемента урана под действием нейтронов, при котором освобождается огромное количество внутриатомной энергии, превосходящее в десятки раз количество энергии, выделяющейся при радиоактивном распаде. <…>
Эти работы ставят на очередь вопрос о техническом использовании внутриатомной энергии. <…>
Мы полагаем, что уже сейчас назрело время, чтобы правительство, учитывая важность решения вопроса о техническом использовании внутриатомной энергии, приняло ряд мер, которые обеспечили бы Советскому Союзу возможность не отстать в разрешении этого вопроса от зарубежных стран»[165].
Таким образом, Булганин, в свое время осуществлявший план ГОЭЛРО, уже на первых этапах был причастен к созданию ядерной энергетики и ядерной бомбы. Как говорится, он уже с 1940 года был «в теме».
17 апреля 1946 года Сталину была направлена записка об организации научно-исследовательских и опытных работ в области ракетного вооружения в СССР. Ее подписали Берия, Маленков, Булганин, Устинов и Яковлев (начальник Главного артиллерийского управления Красной армии). В записке говорилось, что в Германии вопросами ракетного вооружения занимались 25 научно-исследовательских организаций, было разработано до 15 образцов, в том числе ракета дальнего действия Фау-2 с предельной дальностью полета 400 километров. Предлагалось для обсуждения всех этих вопросов собрать у товарища Сталина специальное совещание.
Такое совещание у Сталина состоялось 29 апреля. На нем присутствовали: И. В. Сталин, Л. П. Берия, Г. М. Маленков, Н. А. Булганин, М. В. Хруничев, Д. Ф. Устинов, Б. Л. Ванников, И. Г. Кабанов, М. Г. Первухин, Н. Н. Воронов, Н. Д. Яковлев, А. И. Соколов, Л. М. Гайдуков, В. М. Рябиков, Г. К. Жуков, А. М. Василевский, Л. А. Говоров.
Совещание шло с 21.00 до 22.45, после чего у Сталина остались только Булганин и Маленков.
По итогам совещания был образован Специальный комитет по реактивной технике при Совете министров СССР, возглавлявшийся вначале Маленковым, а затем (уже как Комитет № 2) — Булганиным.
Из письма Н. А. Булганина и В. А. Малышева Г. М. Маленкову от 4 марта 1954 года с представлением проекта распоряжения Совета министров СССР по организации наблюдений за взрывами атомных и водородных бомб США:
«Для организации наблюдений за взрывами атомных и водородных бомб за пределами Советского Союза Министерством обороны и Министерством среднего машиностроения намечен ряд мероприятий. Осуществление их приобретает особую срочность в связи с тем, что, по сообщению ТАСС, в ближайшее время Соединенными Штатами Америки будет произведен в районе Маршальских островов подрыв серии водородных бомб. В частности, весьма важно организовать сбор радиоактивных аэрозолей, которые могут быть занесены на территорию СССР из района взрыва воздушными потоками. Преимущественное направление потоков с запада на восток. Они достигнут территории СССР через 10–15 дней после взрыва. <…>
Для своевременного обнаружения и сбора появившихся на территории СССР радиоактивных аэрозолей необходимо обеспечить в течение 2–3 месяцев круглосуточное барражирование самолетов, оборудованных аппаратурой для обнаружения радиоактивности и забора аэрозолей, по трассе Одесса — Ленинград — Одесса»[166].
Подобных мероприятий было множество, каждое из них требовало тщательной подготовки. Не случайно я привожу здесь информацию о взрывах.
В биографии Булганина есть факт, когда он, будучи министром обороны СССР, был на учениях с применением ядерного оружия. Там же были военные специалисты из других дружественных нам стран. Это происходило в преддверии подписания Варшавского договора. (Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи — документ, закрепляющий создание военно-политического союза социалистических государств: СССР, Албании, Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши, Румынии и Чехословакии.) Нам нужно было продемонстрировать нашим союзникам мощь Советских вооруженных сил.
Речь идет об учениях на Тоцком полигоне в сентябре 1954 года.
Тактические учения с применением ядерного оружия под кодовым названием «Снежок» были подготовлены и проведены под руководством маршала Жукова 14 сентября 1954 года на Тоцком полигоне в Оренбургской области. Задача учений: отработка возможностей прорыва обороны противника с использованием ядерного оружия.
В ходе учений бомбардировщик Ту-4 сбросил с высоты восемь километров ядерную бомбу РДС-2 мощностью 38 килотонн в тротиловом эквиваленте. Взрыв был произведен на высоте 350 метров. На зараженную территорию в атаку было направлено 600 танков, 600 БТР и 320 самолетов. Общее количество военнослужащих, участвовавших в учении, достигало 45 тысяч человек.
Еще в сентябре 1953 года вышло постановление Совета министров СССР, положившее начало подготовке Вооруженных сил и страны к действиям в особых условиях. По личному указанию Булганина в месячный срок были изданы Воениздатом соответствующие документы и доставлены в группы войск, военные округа, округа противовоздушной обороны и на флоты. Одновременно для руководящего состава армии и флота был организован показ специальных фильмов по испытаниям ядерного оружия.
Поэтому нельзя сказать, что учение было не подготовлено. Оно тщательно и долго готовилось. Другое дело — в тех ли масштабах и с той ли степенью защиты, которая обеспечила бы безусловную безопасность личному составу и гражданскому населению поблизости от полигона.
Г. К. Жуков вспоминал:
«Когда я увидел атомный взрыв, осмотрел местность и технику после взрыва, посмотрел несколько раз киноленту, запечатлевшую до мельчайших подробностей все, что произошло в результате взрыва атомной бомбы, я пришел к убеждению, что войну с применением атомного оружия ни при каких обстоятельствах вести не следует… Но мне было ясно и другое: навязанная нам гонка вооружений требовала от нас принять все меры к тому, чтобы срочно ликвидировать отставание наших Вооруженных сил в оснащении ядерным оружием. В условиях постоянного атомного шантажа наша страна не могла чувствовать себя в безопасности».
Ядерный взрыв не бывает без последствий. В результате учений тысячи его участников, военных и гражданских лиц из местного населения, которые хотя и были отдалены не менее чем на восемь километров от взрыва, все же получили разные дозы радиоактивного облучения.
С участников учений на 25 лет была взята подписка о неразглашении, что привело к тому, что пострадавшие не могли рассказать врачам о причинах болезней и получить соответствующее лечение.
Подобные учения с участием живой силы проводились и в США. На ядерном полигоне в Неваде американцы взорвали бомбу при подобных обстоятельствах и с той же целью: «Ознакомить войска с возможностями нового оружия и ведением боевых действий в условиях ядерной войны»… И там был риск облучения воинского состава. Но это не искупает ошибок наших руководителей Министерства обороны.
Руководство Министерства обороны, включая маршалов Булганина и Жукова, и приглашенные специалисты находились на НП в 11 километрах от эпицентра взрыва.
17 сентября 1954 года в газете «Правда» было опубликовано сообщение: «В соответствии с планом научно-исследовательских и экспериментальных работ в последние дни в Советском Союзе было проведено испытание одного из видов атомного оружия. Целью испытания было изучение действия атомного взрыва. При испытании получены ценные результаты, которые помогут советским ученым и инженерам успешно решить задачи по защите от атомного нападения».
Жаль солдат, офицеров, жаль матерей, отцов и жен — и детей этих солдат и офицеров, на ком сказалось облучение в оренбургских степях на военных учениях с безобидным названием «Снежок».
Зачем столько народу понагнали: десятки тысяч молодых здоровых мужчин на это испытание, не знающих, чего от него ждать? А потом без полной очистки техники и обмундирования все это дело засекретили. Да и как можно было сохранить тайну, если на учения были приглашены представители военных кругов других стран!
Оставив пост министра обороны СССР, который теперь занял Жуков, и поднявшись в 1955 году на пост председателя Совета министров СССР, Булганин по-прежнему отвечал за обороноспособность страны, а стало быть, и за атомный проект.
Разумеется, научных, исследовательских тонкостей и деталей этого проекта Булганин не знал и вряд ли интересовался «физикой процессов», но, к месту сказать, в трехтомном издании «Атомный проект СССР: документы и материалы» (Москва; Саров, 2006) имя Н. А. Булганина фигурирует в десятках документов.
1955 год был очень важным и плодотворным для Николая Александровича. Заступая на пост председателя Совмина, он понимал, что от него ждут инициатив по совершенствованию экономики.
Постоянное общение с учеными и производственниками, занимавшимися высокими технологиями, не могло оставить Булганина в стороне и от повседневной социалистической экономики. Он слышал призывы советской науки, экономистов, социологов, технократов. Он понимал значение их выкладок, в том числе и по теории научно-технической революции. Должность премьер-министра давала ему возможность заострить тему, придать ей практическое начало.
Теория научно-технической революции явилась своеобразным откликом советской идеологии на происходившее на Западе становление постиндустриального общества. Смысл ее заключался в том, чтобы сосредоточить все внимание на научных, технико-экономических и технологических достижениях мировой экономики, полностью игнорируя социально-экономические факторы, породившие эти достижения, а также социально-экономические последствия внедрения этих достижений в народное хозяйство. Предполагалось, что социализм создает все необходимые условия для использования научно-технических достижений в экономической практике.
Понимание революционности происходивших в мировой экономике изменений было характерно для большинства ученых страны. После обнародования постановления ЦК КПСС «Об улучшении дела изучения и внедрения в народное хозяйство опыта и достижений передовой отечественной и зарубежной науки и техники в области промышленности, сельского хозяйства и здравоохранения» президент Академии наук СССР академик А. Н. Несмеянов, открывая в начале июля 1955 года очередную сессию академии, как само собой разумеющееся заявил: «Мы накануне величайшей технико-экономической революции»[167].
В июле 1955 года на пленуме ЦК КПСС Булганин выступил с докладом «О задачах по дальнейшему подъему промышленности, техническому прогрессу и улучшению организации производства».
«Мы стоим на пороге новой научно-технической и промышленной революции, далеко превосходящей по своему значению промышленные революции, связанные с появлением пара и электричества», — заявил он[168].
Ни много ни мало речь шла о научно-технической революции, которая уже назрела в социалистическом хозяйстве и полным ходом шла в капиталистическом мире. В докладе наряду с критикой по внедрению новых технических достижений в производство ставилась задача догнать развитые капиталистические страны по производительности труда.
Пленум указал, что важнейшей задачей партийных, советских и хозяйственных организаций в области промышленности является всемерное повышение технического уровня производства на базе электрификации, комплексной механизации и автоматизации производственных процессов, внедрения новейших высокопроизводительных станков, машин и аппаратов, постоянного совершенствования технологии производства, применения атомной энергии в мирных целях.
В руководящих кругах КПСС, а также среди партийных идеологов мнение о характере происходивших изменений было не столь однозначным. Выступавшие в прениях докладчики избегали термина «революция». Они говорили о том, что «страна добилась крупных успехов в развитии науки и техники, но наряду с этим некоторые отрасли промышленности отстали в техническом развитии». В частности, «многие хозяйственные руководители не занимались внедрением новой техники, теряли ориентировку и перспективу в технической политике, упускали из виду, что техника должна непрерывно развиваться, старая заменяться новой, а новая — новейшей». Отмечалось также, что многие достижения отечественной науки не использовались, а успехи зарубежной науки и техники игнорировались. Все это отрицательно сказывалось на техническом прогрессе.
В итоговом документе пленум потребовал от партийных организаций и работников социалистической промышленности, чтобы они покончили с настроениями благодушия и зазнайства. Непрерывный технический прогресс, курс на высшую технику, дальнейший подъем на этой основе производительности труда — такова главная линия в развитии промышленности.
Еще до июльского пленума ЦК, в мае 1955 года, было принято соответствующее постановление ЦК КПСС и издан указ президиума Верховного Совета СССР «Об образовании Государственного комитета Совета Министров СССР по новой технике (Гостехника СССР)». Всем другим ведомствам было предписано оказывать Гостехнике всестороннее содействие. Председателем комитета стал В. А. Малышев, бывший в то же время заместителем председателя Совета министров СССР.
На предприятиях и стройках создавались производственно-технические советы. В Москве была организована постоянная Всесоюзная промышленная выставка, пропагандировавшая передовые технические достижения советской промышленности. Для усиления государственного контроля за работой министерств и ведомств и улучшения их работы в области труда и заработной платы был создан Государственный комитет СССР по вопросам труда и заработной платы.
Важнейшим шагом для советского общества, для его социальных опор, явился «Закон о государственных пенсиях». Н. А. Булганина многие граждане Советского Союза узнали тогда по-настоящему, ведь очень у многих в домах появилась брошюрка с текстом этого жизненно важного, а для кого-то просто спасительного закона о государственных пенсиях.
Одним из разработчиков закона был и Каганович. На этом пути не все было гладко. Не обошлось без вмешательства Хрущева. Каганович вспоминал:
«В 1955 году ЦК решил создать Государственный Комитет по труду и зарплате. На пост председателя этого комитета были выдвинуты две кандидатуры — Шверник и Каганович. Решили назначить заместителя председателя Совета Министров Кагановича председателем этого Комитета по совместительству. Я, как старый профсоюзник, согласился.
Одним из первых дел была выработка нового закона о пенсиях. Я включился в это дело и представил свой первый проект. И вот при обмене мнениями в Президиуме Хрущев набросился на меня за предложенные слишком большие, по его мнению, ставки пенсий. Я ожидал возражения со стороны Министерства финансов, но никак не думал, что встречу такое нападение со стороны Хрущева, который всегда демонстрировал свое “человеколюбие” или, точнее, “рабочелюбие”.
Я ему сказал, что не ждал, что он выступит против. Стараясь оправдать свой выпад государственными интересами, он сказал, что предложения Кагановича государство не выдержит. Его гнев еще больше усилился, когда я ему возразил: “Государство — это не ты. У Государства найдутся резервы для пенсионеров. Можно, например, сократить раздутые штаты и другие непроизводительные расходы”. Президиум создал Комиссию во главе с председателем Совета Министров Булганиным, которая приняла проект с некоторыми поправками. По этому проекту Булганин выступал с докладом на сессии Верховного Совета. Здесь Хрущев опять вступил в противоречие с самим собой.
Я мог бы привести и другие примеры его выпадов по отношению к другим членам Президиума ЦК. Такие, например, деловые, хорошие, так сказать, послушно-лояльные члены Президиума, как Первухин, Сабуров, были доведены Хрущевым до крайнего недовольства, особенно гипертрофическим выпячиванием Хрущевым своего “творчества” в любом вопросе — знакомом ему или незнакомом, а последних было большинство»[169].
Представлю несколько выдержек из этого закона, о котором большинство наших граждан вспоминают и в XXI веке.
«СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 4 августа 1956 г. № 1044
ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ПОЛОЖЕНИЯ О ПОРЯДКЕ НАЗНАЧЕНИЯ И ВЫПЛАТЫ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПЕНСИЙ
В соответствии с Законом о государственных пенсиях Совет Министров Союза ССР постановляет:
Утвердить прилагаемое Положение о порядке назначения и выплаты государственных пенсий.
Председатель
Совета Министров Союза ССР
Н. БУЛГАНИН
Заместитель Управляющего Делами
Совета Министров СССР
М. СМИРТЮКОВ
<..>
II. Пенсии по старости
<…>
15. Право на пенсию по старости имеют рабочие и служащие:
мужчины — по достижении 60 лет и при стаже работы не менее 25 лет;
женщины — по достижении 55 лет и при стаже работы не менее 20 лет.
16. На льготных условиях имеют право на пенсию по старости:
а) рабочие и служащие на подземных работах, на работах с вредными условиями труда и в горячих цехах — по списку производств, цехов, профессий и должностей, утверждаемому Советом Министров СССР:
мужчины — по достижении 50 лет и при стаже работы не менее 20 лет;
женщины — по достижении 45 лет и при стаже работы не менее 15 лет;
б) рабочие и служащие на других работах с тяжелыми условиями труда — по списку производств, цехов, профессий и должностей, утвержденному Советом Министров СССР:
мужчины — по достижении 55 лет и при стаже работы не менее 25 лет;
женщины — по достижении 50 лет и при стаже работы не менее 20 лет»…
Пенсионная реформа в СССР приобрела некоторый оттенок булганинской реформы. Даже в народе поговаривали: «Реформа Николая Третьего».
На посту председателя Совета министров СССР Булганин реформировал и правительство. Правда, пертурбации в правительстве, ликвидация некоторых министерств, передача функций на места не давали ощутимого результата по сокращению госаппарата. Одни структуры расформировывали, другие под новыми вывесками появлялись.
Записка Н. А. Булганина М. Г. Первухину по поводу реорганизации министерств:
«15 апреля 1956 г.
Я и т. Хрущев прочли предложение о реорганизации министерств.
Материал можно разослать. Считаем целесообразным Вам обменяться мнениями по этому вопросу, как об этом говорил т. Микоян.
Наши замечания:
Очень мало сокращается людей; подозрительная графа входящих в союзные республики — 3333 чел. Сомнительно, чтобы люди поехали в союзные республики. Вероятно, все это РСФСР и тоже Москва. Мы за то, чтобы Министерство речного флота ликвидировать, ликвидировать также Министерство автомобильного транспорта. Кроме того, надо подготовить предложение о ликвидации Министерства юстиции.
В целом вопрос желательно рассмотреть после 1 мая.
С приветом
Н. Булганин»[170].
(АПРФ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 281. Л. 27, 28.)
XX съезд КПСС, состоявшийся в феврале 1956 года, вошел в историю памятным докладом Хрущева. Булганин к этому докладу также имел непосредственное отношение. Решение обнародовать факты Большого террора принималось накануне на заседании Президиума ЦК.
Существует несколько версий, почему Хрущев разоблачил культ личности Сталина. Во-первых, от деятельности Сталина нужно было как-то отдалиться, то есть разоблачение зрело само по себе. Такое «отречение от прошлого» было неизбежным. Еще в 1953 году, сразу после смерти вождя, разобрались в некоторых шитых белыми нитками делах.
Во-вторых, кровавый груз сталинских репрессий сам по себе был очень тяжел для тех, кто был к нему причастен и сам считал себя жертвой этой причастности.
Еще одна из причин — месть. Сталин только на картинках был этакий безупречный «отец народов». Многие и многие деятели партии видели в нем жестокого узурпатора, и пнуть его, выместить свои обиды не терпелось многим. Считается, что якобы Хрущевым была произнесена фраза, вырвалось, мол, у него однажды, в узком кругу, что Ленин отомстил Николаю II за брата, а он, Хрущев, отомстит Сталину, пусть и мертвому, за расстрелянного сына, обвиненного в военном преступлении.
Все эти составляющие могли присутствовать, и наверняка в какой-то мере и пропорции присутствовали, когда Хрущев готовился к своему эпохальному выступлению на ХХ съезде КПСС.
Однако первым и самым важным толчком к такому развороту событий явился Анастас Иванович Микоян. Он тоже многое не забыл…
«— Говорят, идею развенчать Сталина подал Хрущеву Микоян.
— Я не исключаю этого, — согласился Молотов. — Хрущевцы могут этим гордиться. А коммунистам не подходит… Партию разделить на сельскую и промышленную — нелепо, безусловно.
— Считают, что это было по тем временам прогрессивно, новое слово.
— Какое новое! Гнилое! И сам-то Анастас был гнилой.
— Микоян очень связан с Хрущевым. Я думаю, что он и настраивал Хрущева на самые крайние меры…»[171]
Микоян настропалил Хрущева на разоблачение культа Сталина. А Хрущев быстро понял, что это ему выгодно. Лично ему нужно было поднять свой авторитет. Поднимало ли это авторитет партии? Вряд ли об этом думал Хрущев. Вернее, всегда можно было найти демагогические подпорки своим действиям. Микоян ничуть не скрывает своих первичных шагов по разоблачению сталинских кровавых дел:
«Я и многие другие не имели полного представления о незаконных арестах. Конечно, многим фактам мы не верили и считали людей, замешанных в этих делах, жертвами мнительности Сталина. Это касается тех, кого мы лично хорошо знали. А в отношении тех, кого мы плохо знали, да нам еще представляли убедительные документы об их враждебной деятельности, мы верили. <…>
Мы очень были дружны с Л. С. Шаумяном (заместитель главного редактора Большой советской энциклопедии. — Е. Ш.). Как-то я попросил его (это, правда, было не сразу, а примерно за полгода до XX съезда) составить две справки. Первую — сколько было делегатов на XVII съезде, вошедшем в историю как “съезд победителей”, и сколько из них подверглось репрессиям. Ведь это был 1934 г., когда на съезде не было уже антипартийных группировок, разногласий, было полное единство в партии. Поэтому важно было посмотреть, что стало с делегатами этого съезда. И вторую справку — это список членов и кандидатов в члены ЦК партии, избранных на этом съезде, а затем репрессированных.
Через месяц или полтора он предоставил мне эти сведения. Картина была ужасающая. Большая часть делегатов XVII партсъезда и членов ЦК была репрессирована.
Это потрясло меня. Несколько дней из головы не шла мысль об этом, все обдумывал, как это происходило, почему Сталин это сделал в отношении людей, которых хорошо знал. Словом, строил всякие догадки, но ни одна из догадок меня не устраивала и не убеждала. Я думал, какую ответственность мы несем, что мы должны делать, чтобы в дальнейшем не допустить подобного.
Шаумян добыл эти сведения частным порядком, и официально пользоваться я ими не мог, но этого было достаточно для того, чтобы потребовать обсудить этот вопрос.
Я пошел к Хрущеву и один на один стал ему рассказывать. Он в это время был поглощен другими вопросами, тоже важными, конечно, но другого характера: целинные земли, новые положения о методах борьбы за социализм (признание мирного перехода) и т. д. Мне пришлось убеждать его, что самый важный вопрос — осуждение сталинского режима. “Вот такова картина, — говорил я. — Предстоит первый съезд без участия Сталина, первый после его смерти. Как мы должны себя повести на этом съезде касательно репрессированных сталинского периода? Кроме Берия и его маленькой группы — работников МВД, мы никаких политических репрессий не применяли уже почти три года. Но надо ведь когда-нибудь если не всей партии, то хотя бы делегатам первого съезда после смерти Сталина доложить о том, что было. Если мы этого не сделаем на этом съезде, а когда-нибудь кто-нибудь это сделает, не дожидаясь другого съезда, все будут иметь законное основание считать нас полностью ответственными за прошлые преступления”»[172].
Вот как было дело. Микояна груз преступного соучастия угнетал. Ему хотелось от него избавиться. Один он этого сделать не мог. Нужно было всем скопом скинуть с себя ответственность. Всю ответственность взвалить на мертвеца. Хрущев понял свою выгоду в этих разоблачениях и решительно подхватил знамя антисталинизма. При этом свою роль в репрессиях всячески хотел затемнить.
Вскоре была образована комиссия. Возглавить комиссию Хрущев поручил секретарю ЦК П. Н. Поспелову. В ее состав вошли секретарь ЦК А. Б. Аристов, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник и заместитель председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П. Т. Комаров.
Перед началом ХХ съезда, 9 февраля 1956 года, созданная Президиумом ЦК «комиссия Поспелова» представила объемный отчет о репрессиях. Название: «Доклад Комиссии ЦК КПСС Президиуму ЦК КПСС по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на ХVII съезде партии».
Замечу также, что в этом документе не был затронут вопрос о репрессиях по отношению к «социально чуждым элементам» в 1920–1930-е годы, не было ни слова о репрессиях крестьянства в период коллективизации, о несправедливо осужденных советских военнопленных, оказавшихся не по своей воле в фашистских лагерях. В основном описывалась картина массового террора власти по отношению к своей же власти и, конечно, выявленным «врагам народа» из народа…
При этом комиссия замалчивала и всячески избегала фактов участия в репрессиях Молотова, Кагановича, Ворошилова, Хрущева…
Вот некоторые «статистические фрагменты» доклада:
«В соответствии с Вашим поручением докладываем.
Нами изучены имеющиеся в Комитете госбезопасности архивные документы, из которых видно, что 1935–1940 годы в нашей стране являются годами массовых арестов советских граждан.
Всего за эти годы было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 980 635 человек, из них расстреляно 688 503.
Особый размах репрессий имел место в 1937–38 гг., что видно из следующей таблицы:
Таким образом, за два года 1937–1938 было арестовано 1 548 366 человек и из них расстреляно 681 692.
Волна массовых репрессий 1937–38 гг. широко захватила руководящих работников партийных, советских органов, хозяйственных организаций, а также командный состав в армии и органах НКВД.
В большинстве республик, краев и областей в эти годы было арестовано почти все руководство партийных и советских органов, а также значительное количество руководителей городских и районных организаций.
В ряде крайкомов, обкомов и райкомов партии за это время были подвергнуты арестам 2–3 состава руководящих работников.
Более того, из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на 17-ом съезде, было арестовано и расстреляно в эти годы 98 человек.
Поражает тот факт, что для всех преданных суду членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) была избрана одна мера наказания — расстрел, что ни одного из них не оставили в живых.
Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещательным голосом арестовано по обвинению в контрреволюционных преступлениях 1103 человека, из них расстреляно 848.
Приведенные данные свидетельствуют о том, что органы НКВД, названные тов. Сталиным вооруженным отрядом партии, по существу были направлены против партии»[173].
Тут будет уместна цитата из воспоминаний Микояна: «В записке комиссии от 9 февраля 1956 г. приводились ужаснувшие нас цифры о числе советских граждан, репрессированных и расстрелянных по обвинениям в “антисоветской деятельности” за период 1935–1940 гг., и особенно в 1937–1938 гг. <…> Факты были настолько ужасающими, что в особенно тяжелых местах текста Поспелову было трудно читать, один раз он даже разрыдался…»[174]
Разрыдался тот самый Петр Николаевич Поспелов, который активно участвовал в написании статей, прославляющих Сталина, один из авторов-составителей книги «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография» (1947)…
О том, как реагировали на этот доклад члены Президиума ЦК КПСС на заседании 9 февраля 1956 года, свидетельствуют фрагменты из Рабочей протокольной записи заседания о докладе комиссии ЦК КПСС по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на ХVII съезде партии:
«Сообщение Комиссии т. Поспелова.
Т. Молотов — На съезде надо сказать. Но при этом сказать не только это. Но по национальному вопросу Сталин — продолжатель дела Ленина. Но 30 лет мы жили под руководством Сталина — индустриализацию провели. После Сталина вышли великой партией.
Культ личности, но мы о Ленине говорим, о Марксе говорим.
Т. Каганович — Историю обманывать нельзя. Факты не выкинешь. Правильно предложение т. Хрущева доклад заслушать…
Мы несем ответственность. Но обстановка была такая, что мы не могли возражать. (О брате говорит). Но мы бы были нечестны, если бы мы сказали, что вся борьба с троцкистами была не оправдана. Наряду с борьбой идейной шло истребление кадров. <…>
Мы (я) переживаем, но чтобы нам не развязать стихию. Редакцию доклада преподнести политически, чтобы 30-летний период не смазать, хладнокровно подойти.
Т. Булганин — Считаю предложение т. Хрущева правильным. Члены партии видят, что мы изменили отношение к Сталину. Если съезду не сказать, будут говорить, что мы струсили. То, что вскрылось — мы не знали. Списки на 44 тыс[ячи] — невероятный факт. Ближе к правде. На два этапа роль Сталина разделить. Во втором этапе Сталин перестал быть марксистом. О деле Сванидзе говорит. Как сказать? На базе культа личности. Сталин и партия. Нельзя приписывать Сталину.
Т. Ворошилов: Более основательно подготовить. Мы не в отпуску. Всякая промашка влечь будет последствия. Согласен довести до партии (до съезда). <…>
Осторожным нужно быть. <…>
Вот два случая: X съезд 1921 г., поехали в Петроград. XIV съезд — были враги, были. Сталин осатанел (в борьбе) с врагами. Тем не менее у него много было человеческого. Но были и звериные замашки.
Т. Микоян: Мы не можем не сказать съезду. Впервые самостоятельно обсуждать можем.
Как относиться к прошлому? До 34 г. вел себя героически. После 34 г. показал ужасные вещи. Узурпировал власть. Захват власти одним лицом. В коренных вопросах теоретических (расходился Сталин с Лениным) быстро поправлял.
Не осуждаю Сталина, когда вели идейную борьбу с троцкистами.
3а провал в с[ельском] х[озяйст]ве разве можно простить?
Если бы люди были живы — успехи были бы огромны.
Сказать спокойно съезду (в докладе).
Т. Первухин. На съезде надо доложить. В этом докладе о положительной стороне не требуется говорить. Культ Сталина вреден. Сказать как есть. Узурпировал власть, ликвидировал ЦК, ПБ. Кадры истреблял — мы по тяжелой пр[омышленнос]ти темпы потеряли.
Т. Суслов. Надо делегатам съезда рассказать все. О коллективности руководства говорим, а со съездом будем хитрить?
Характер доклада: Комиссии поручено проверить, что стало с членами ЦК XVII съезда.
Неуместно давать в целом характеристику Сталину. [В] 36–37 гг. сколько перебито кадров. Кривая 36–39 г. — минимальные темпы.
Т. Маленков. Считаю правильным предложение сказать съезду. Испытываем чувство радости — оправдываем товарищей.
Нельзя дать объяснение об оправдании товарищей, не объясняя роли Сталина. Никакой борьбой с врагами не объяснить, что перебили кадры. “Вождь” действительно был “дорогой”.
На два этапа не делить, связать с культом личности. Мы этим восстанавливаем Ленина по-настоящему.
Т. Аристов. Не согласен с одним общим, что есть в выступлениях Молотова, Кагановича, Ворошилова, — не надо говорить, [мол] делегаты — люди острые, мы этого не знали (это недостойно членов ПБ).
Годы страшные, годы обмана народа. <…>
Хотели сделать бога, а получился черт.
Т. Беляев. Правду сказать — делаются оговорки — как бы не потерять величие Сталина. Но в нем надо разобраться. Политически объяснить, конечно, кто [несет] ответственность.
Очищается, что мучает коммунистов.
Иначе — не верить в силу партии.
В этом смысле с оговоркой говорить нельзя.
Т. Шверник. Сейчас ЦК не может молчать, иначе предоставить улице говорить. Съезду надо правду сказать, культ личности разоблачить. Доклад сделать. Кошмар — три раза косили людей.
Т. Сабуров. Молотов, Каганович, Ворошилов неправильную позицию занимают, фальшивят. Один Сталин (а не два). Сущность его раскрыта за последние 15 лет. Это не недостатки (как говорит т. Каганович), а преступления. Т. Молотов говорит: “Он с нами был 30 лет”. Но известна его роль в войне. Но в послевоенный период испортили отношения со всеми народами (выступления о проливах). Мы потеряли многих из-за глупой политики (финская война, Корея, Берлин).
Сказать правду о роли Сталина до конца.
Т. Шепилов. Писали о Сталине от сердца. Шевелились глубокие сомнения по событиям 1937 г.
Надо сказать партии — иначе нам не простят.
Говорить правду — сказать, что партия не такая, что нужно было миллионы заточить, что государство наше не такое, что надо было сотни тысяч послать на плаху. Идеологически — вопрос о воспитании кадров. <…>
Продумать о формах, чтобы не было вреда.
Т. Кириченко. Не может быть вреда. Невозможно не сказать. Сказать разумно. Надо бы сказать, кто реабилитированы. Решение от съезда вынести.
Т. Пономаренко. На съезде ЦК должен высказаться. Гибель миллионов людей неизгладимый след оставляет. Трезво об этом периоде и роли Сталина надо сказать.
Т. Хрущев. Нет расхождения, что съезду надо сказать. Оттенки были, учитывать.
Все мы работали со Сталиным, но это нас не связывает. Когда выявились факты, сказать о нем, или мы оправдываем действия.
Не сбрасывать со счетов, что через 3 м[еся]ца после смерти Сталина арестовали Берия. И этим мы расчистили [путь] к действию. Мы можем полным голосом, можем сказать.
Нам не стыдно.
Не бояться, не быть обывателями, не смаковать. Развенчать до конца роль личности.
На съезде доклад поставить. Секретарей ЦК всех подключить. Кто будет делать доклад — обдумать.
М[ожет] б[ыть] и на пленуме ЦК старого состава сказать, что хотим поставить такой-то вопрос»[175].
Очень неоднозначно говорили члены Президиума. Им бы хотелось и девственность свою сохранить: дескать, ни в чем мы не провинились, был кровавый узурпатор, а мы невинные… но и все свалить на Сталина вроде было не совсем прилично. Вот и виляли. Никто не сказал: каюсь, виновен, потакал, участвовал… Впрочем, не хочу их судить. Пусть их родная коммунистическая партия судит. А Время и История указали этим персонажам их личностную нишу. Не найдется ни одного памятника, кроме как на кладбище, этим деятелям, а ведь все или почти все — «герои», «лауреаты», «академики» и т. п.
Пересказывать речь Хрущева на закрытом заседании ХХ съезда КПСС, где председательствовал Булганин, не имеет смысла. Булганин доклад хрущевский, конечно же, поддержал. Прений по докладу не было.
Оценки этому докладу продолжаются до сих пор. Однако важны, на мой взгляд, оценки, данные там же, на съезде. Они очень характерные.
И. А. Серов:
«На закрытом заседании съезда Хрущев выложил свой доклад о культе личности Сталина, с приведением примеров личного свойства, когда он общался со Сталиным. Я-то помню, с какой он гордостью в 40-м году показывал фотографию, на которой они со Сталиным сидят рядом.
На делегатов съезда этот доклад произвел громадное удручающее впечатление. Многие в кулуарах делились со мной, что не надо было об этом говорить, так как 30 лет Сталин стоял во главе партии и государства, строили социалистическое общество, имеются большие успехи, а получилось, что все делалось на костях.
И ведь все ему поклонялись и верили, что дело идет успешно, а теперь вот что оказалось. И все говорили: “А где были ныне сидящие в Президиуме Хрущев, Молотов, Ворошилов, Маленков, Каганович, Шверник и другие?”
Ко мне подошел секретарь Приморского обкома партии, Герой Советского Союза Чернышев В. Е. (в то время секретарь Калининградского обкома партии. — Е. Ш.) и говорит: “Иван Александрович! А где были эти мерзавцы, которые сейчас сидят в Президиуме съезда и поливают грязью Сталина, а тогда подхалимничали перед ним и подписывали все эти аресты и расстрелы?” Мне было неудобно объяснять, где были, в том числе и Хрущев (старались не отстать друг от друга, а то и превзойти), поэтому сказал: “Видно, кишка у них тонка была”.
Что уж говорить, темные дела при правлении Сталина были хорошо известны Хрущеву, Маленкову, Молотову, Ворошилову, Кагановичу, может, и не полностью, но они участвовали в принятии всех решений по арестам, выселениям, процессам, ликвидациям и т. п.»[176].
Тысячу раз хочется задать вопрос: разве делегаты съездов, в том числе знаменитого «расстрельного» XVII, жили на Луне? Они что, не знали, что две трети их коллег расстреляны? Что ж глаза-то было округлять, когда Хрущев кулаками потрясал, громя культ «отца родного»!
Любопытный эпизод: когда в 1957 году свергали Булганина вместе с «тройкой» и примкнувшим Шепиловым, какую любознательность проявили участники знаменитого пленума 1957 года. Краткий фрагмент из стенограммы:
«Булганин. Я считаю, что прав тов. Хрущев, когда высказывает мысль о том, чтобы Президиум расширить.
Голоса. Убрать из Президиума.
Поспелов. И резолюцию X съезда применить…
Жуков. Приспособленец!
Голос. Мы четыре дня наслушались о тов. Булганине очень нехороших слухов. Расскажите о вашем поведении.
Голос. Расскажите о бытовых делах.
Голоса. Не надо, не надо»[177].
Разве не удивительно: они «наслушались слухов» «о бытовых делах» Булганина. А когда две трети их товарищей расстреливали, они слухов не слышали… Сколько все же лицемерия, страха и очевидной подлости было в этих антисталинских разборках! И это — высший состав партии. Авангард, можно сказать.
Материалы о ХХ съезде партии хочу закончить цитатой из Булганина. Он, будучи председателем Совета министров СССР, выступил с директивами по шестому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1956–1960 годы, в которых привел слова незабвенного Ильича:
«В своих знаменитых “Письмах о тактике”, написанных в апреле 1917 года, Владимир Ильич, критикуя доктринеров, цеплявшихся за старые теоретические положения и формулы, смотревших назад, а не вперед, указывал: “…необходимо усвоить себе ту бесспорную истину, что марксист должен учитывать живую жизнь, точные факты действительности, а не продолжать цепляться за теорию вчерашнего дня, которая, как всякая теория, в лучшем случае лишь намечает основное, общее, лишь приближается к охватыванию сложности жизни”»[178].
В своем докладе Булганин десятки раз упомянет имя В. И. Ленина и ни разу — имя «учителя», «гения», «зодчего социализма» И. В. Сталина.