Итак, вождь, «отец родной», умер. Партийцам из бывшего ближнего окружения диктатора нужно было договориться друг с другом о разделе власти. Казалось бы, история давала прекрасный шанс взяться за дело восстановления и процветания страны, обновить кадры, наметить новые горизонты, избавиться от устаревших догм. Однако воспитанники вождя, те, что роились вкруг него, усердствовать в деле процветания Отечества не особенно стремились, всегда друг против друга держали «камень за пазухой» и прекрасно знали формулу: нет человека — нет проблемы.

Маршалу Жукову, возвращенному в верховную власть, положение дел виделось так:

«Первое время после смерти Сталина между Хрущевым, Берия и Маленковым была особенно крепкая дружба. В Президиуме ЦК и во всей жизни государства эти три человека играли решающую роль.

Булганин пресмыкался перед ними. Он мне не раз говорил: “Прежде чем поставить тот или иной вопрос Министерства Обороны на Президиуме ЦК, нужно предварительно заручиться мнением и согласием Маленкова, Хрущева и Берия, а остальные члены Президиума проголосуют безоговорочно”.

…Молотов по-прежнему держался как-то особняком. Ворошилов, можно сказать, не играл почти никакой роли. Я не помню ни одного случая, чтобы Ворошилов внес какое-либо деловое предложение. Рассылаемых материалов он не читал и к заседаниям почти не готовился.

Главную и ведущую роль в Президиуме играл Н. С. Хрущев. Его всемерно поддерживали Берия и Маленков, члены Совета Министров, не говоря уже о Булганине»[144].

Поначалу было принято решение об амнистии невинно осужденных и закрытии надуманных дел. «Липа» — как называли сами руководители страны заказные политические расправы.

«Постановление Президиума ЦК КПСС

“Об амнистии”

…Об амнистии (тт. Берия, Ворошилов, Сабуров, Каганович, Булганин, Хрущев, Молотов, Маленков).

1. Одобрить внесенный МВД СССР тов. Берия прилагаемый проект Указа Президиума Верховного Совета СССР об амнистии, разработанный с участием Министерства юстиции СССР и Генерального прокурора СССР.

2. Указ опубликовать в газетах за 28 марта 1953 г.

За день до обсуждения вопроса Берия внес в Президиум ЦК КПСС записку с характеристикой ситуации в исправительно-трудовых лагерях, тюрьмах и колониях и предложениями об амнистии»[145].

Указ был опубликован 28 марта 1953 года в «Правде» и «Известиях». В указе, в частности, предусматривалась амнистия следующим категориям политзаключенных: имеющим срок заключения до пяти лет, мужчинам старше 55 лет и женщинам старше 50 лет, беременным женщинам и женщинам, имеющим детей в возрасте до 10 лет.

«Постановление Президиума ЦК КПСС

об одобрении мероприятий МВД СССР по исправлению последствий нарушений законности

10 апреля 1953 г.

Президиум ЦК КПСС

…О мероприятиях, проводимых Министерством внутренних дел СССР (тт. Маленков, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Каганович, Булганин, Микоян).

Одобрить проводимые тов. Берия Л. П. меры по вскрытию преступных действий, совершенных на протяжении ряда лет в бывшем Министерстве госбезопасности СССР, выражавшихся в фабриковании фальсифицированных дел на честных людей, а также мероприятия по исправлению последствий нарушений советских законов, имея в виду, что эти меры направлены на укрепление Советского государства и социалистической законности.

К моменту принятия данного постановления в соответствии с приказаниями Л. П. Берии в МВД СССР были созданы следственные группы и комиссии, в задачу которых входило дать заключения по “делу врачей”, “сотрудников МГБ”, “мингрельской националистической группы”, “работников Главного артиллерийского управления”, “авиационному делу”. 4 апреля 1953 г. Берией был подписан приказ по МВД СССР “О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия”»[146].

Тишь и благодать, согласие и слаженность в «четверке» были лишь видимостью. Правда, «четверка» уже не была четверкой, расширилась за счет Молотова, Микояна, Кагановича, Ворошилова. Назревала схватка: Хрущев и Берия — кто кого? Берия претендовал на первенство, но явно «зазнался», переоценил свои возможности и весовую политическую категорию и потерял бдительность.

«Я считаю, что Хрущев был правый, а Берия еще правее. Еще хуже. У нас были доказательства. Оба правые. И Микоян. Но это все разные лица. При всем том, что Хрущев — правый человек, насквозь гнилой, Берия — еще правее, еще гнилее»[147], — так рассудил Молотов.

Хрущев, причастный в годы репрессий к тысячам смертей невинных соотечественников в Москве и на Украине, понимал, что ему не жить при Берии, если «большой мингрел» приберет к рукам «тайную полицию» (госбезопасность). Прослушка уже вовсю работала, и «нарыть» компромат на конкурента Берия мог легко. Причем дело расправы «над друзьями» Берия обставил бы наилучшим энкавэдэшным образом, а потом, как обычно, концы в воду, вернее — пуля в затылок. И вообще сталинский стиль еще превалировал во всем.

Пора переходить к действиям. Хрущев подгадывал момент. Выжидал. Но и медлить было нельзя. Вспоминает он об этом так:

«Я с Булганиным тогда был больше откровенен, чем с другими, доверял ему самые сокровенные мысли и сказал: “Николай Александрович, видимо, сейчас мы находимся в таком положении, что Сталин вскоре умрет. Он явно не выживет. Да и врачи говорят, что не выживет. Ты знаешь, какой пост наметил себе Берия?” — “Какой?” — “Он возьмет пост министра госбезопасности (в ту пору Министерства государственной безопасности и внутренних дел были разделены). Нам никак нельзя допустить это. Если Берия получит госбезопасность — это будет начало нашего конца. Он возьмет этот пост для того, чтобы уничтожить всех нас. И он это сделает!” Булганин сказал, что согласен со мной. И мы стали обсуждать, как будем действовать. Я ему: “Поговорю с Маленковым. Думаю, что Маленков такого же мнения, он ведь должен все понимать. Надо что-то сделать, иначе для партии будет катастрофа”. Этот вопрос касался не только нас, а всей страны, хотя и нам, конечно, не хотелось попасть под нож Берии. Получится возврат к 1937–1938 годам, а может быть, даже похуже. <…>

Кончилось заседание, и вышли мы из зала втроем — Маленков, Берия и я. Но ничего не обсуждали. В тот же день я увиделся с Молотовым, и он сказал мне: “Я очень доволен, что вы заняли такую позицию. Я этого, признаться, не ожидал, потому что видел вас всегда втроем и считал, что вы занимаете единую позицию с Маленковым и Берией, думал, что Хрущев уже, наверное, заавансировался по этому вопросу. Твердая, резкая позиция, которую вы заняли, мне очень понравилась”. И тут же предложил мне перейти с ним на “ты”. Я, в свою очередь, сказал, что тоже доволен, что Вячеслав Михайлович занял такую правильную позицию.

А спустя некоторое время звонит мне Булганин: “Тебе еще не звонили?” Я сразу все понял без дальнейших разъяснений: “Нет, не звонили. Мне и не позвонят”. — “А мне уже позвонили”. — “И что ты ответил?” — “Они сказали, чтобы я подумал еще раз: хочу ли я занимать пост министра обороны?” — “А кто именно тебе звонил?” — “Сначала один, потом другой. Оба позвонили”. — “Нет, мне не позвонили, потому что знают, что их звонок может им навредить”. После этого со стороны Берии отношение ко мне внешне вроде бы не изменилось. Но я понимал, что тут лишь уловка, “азиатчина”. В этот термин мы вкладывали такой смысл, что человек думает одно, а говорит совсем другое».

В устранении Берии самое непосредственное участие принимал Булганин. Тут проявились характер и ответственность Николая Александровича. Булганин был в тот период решительным и неотступным. Он боялся Берию? Да, он несомненно боялся Берию! Он этого и не скрывал. И Берия, похоже, не особо скрывал, что собирает на Булганина компромат. Какие доносы, кто и когда на Булганина писал — узнать пока очень проблематично. Да не это и важно. Важно то, что это была распространенная практика. На самого Берию вскоре польются доносы всех форм и форматов. А Булганин наконец-то заимел возможность избавиться от своего вечного негласного мучителя.

Для подготовки вооруженного захвата Берии момент был Хрущевым выбран подходящий: командировка Берии в ГДР.

В мае 1953 года в Президиуме ЦК КПСС обсуждалось положение в Германской Демократической Республике: там было очень неспокойно и тысячи людей бастовали, переходили на «запад». В Министерстве иностранных дел была выработана рекомендация немецким товарищам «не проводить форсированную политику строительства социализма». Берия предложил выкинуть из текста слова «форсированную». Это в принципе меняло значение и смысл предложенного.

Молотов взорвался: неужели же не ясно, что документ в такой редакции означает отказ от построения социализма в ГДР и капитуляцию перед американцами? Его поддержали Хрущев, Булганин и другие. Берия, однако, не уступал, говорил, что для СССР важнее иметь в Европе не фронтовую линию, разделяющую два противоположных мира и две Германии, а широкую нейтральную полосу. Он утверждал, что нужна мирная Германия, а будет там социализм или не будет, это не важно.

С ним никто из Президиума не соглашался. Берия вынужден был отказаться от своего предложения. А потом позвонил Булганину и посоветовал ему подумать, но не над германским вопросом, а о своем дальнейшем пребывании на посту министра обороны. В том же ключе заговорил с Булганиным и Маленков.

Всё! Маски были сброшены! Схватка началась. Нет, теперь, после смерти Сталина, Булганин не собирался пресмыкаться перед Маленковым и Берией, хотя и очень опасался их. Но прежнего страха перед ними у него уже не было.

Булганин тут же рассказал Хрущеву об угрозах со стороны Берии и Маленкова. Хрущев его успокоил, рассказал, что Молотов остался очень доволен оказанной ему поддержкой после сталинского отдаления от власти, и теперь он на их стороне.

17 июня 1953 года в Берлине вспыхнула стачка строительных рабочих, тут же переросшая в мятеж. Берия улетел на его подавление. А тем временем Хрущев, ссылаясь и на мнение Булганина, сумел убедить Маленкова в том, что в Министерстве внутренних дел собираются провокационные материалы и готовится заговор против коллективного руководства. Необходимо предпринять срочные меры для срыва этих замыслов.

«Я считал, что нужно срочно действовать, и сказал Маленкову, что надо поговорить с другими членами Президиума по этому поводу. Видимо, на заседании такое не получится, и надо с глазу на глаз поговорить с каждым, узнать мнение по коренному вопросу отношения к Берии. С Булганиным я по этому вопросу говорил раньше и знал его мнение. Он стоял на верных позициях и правильно понимал опасность, которая грозила партии и всем нам со стороны Берии. Маленков тоже согласился: “Да, пора действовать”.

Затем Хрущев, уже от имени Маленкова и Булганина, сообщил Молотову о намерении лишить Берию всех руководящих постов. Тот, согласившись, посчитал тем не менее это недостаточным и высказался за то, чтобы “пойти на крайние меры”. Следующими были Сабуров и Каганович. Некоторые трудности возникли у Хрущева с Ворошиловым, а у Маленкова с Первухиным. Но они были преодолены. На особой позиции остался только Микоян: “Берия действительно имеет отрицательные качества. Но он не безнадежен, в составе коллектива может работать”».

План был разработан. Главные исполнители знали свои роли. Вот как описывает события историк Ю. В. Аксютин, опираясь на воспоминания одного из главных исполнителей этого плана маршала К. С. Москаленко:

«Все решилось 26 июня. Утром Булганин вызвал к себе командующего противовоздушной обороной Москвы генерала К. С. Москаленко и, когда тот явился к нему, спросил:

— Вам звонил товарищ Хрущев?

— Так точно, — последовал ответ, — и сказал, чтобы мы были готовы с картами и планами ПВО явиться в Кремль к председателю Совета министров СССР товарищу Маленкову.

— Сколько с вами людей и вооружены ли они?

— Со мной пять. У всех у нас пистолеты.

— Это хорошо, но очень мало. Надо арестовать Берию. Охрана у него в Кремле сильная и большая, преданная ему. Кого, ты считаешь, можно еще привлечь, но без промедления?

— Вашего заместителя маршала Василевского.

Министр сразу же отверг эту кандидатуру. Тогда генерал, в свою очередь, спросил его, кто сейчас из влиятельных военных находится в министерстве.

— Георгий Константинович Жуков.

Булганин сразу же согласился. С ним уже беседовали и он сам, и Маленков.

— Кого, ты считаешь, еще можно пригласить?

Первым Москаленко назвал заместителя начальника Главного политического управления генерал-майора Брежнева:

— Я его знаю по войне в составе 1-го и 4-го Украинских фронтов как храброго и мужественного генерала, политработника, преданного партии и народу. С ним я многократно встречался в боевых условиях.

Вторым был назван еще один заместитель начальника Главного политического управления генерал-лейтенант Шатилов, третьим — генерал-лейтенант танковых войск Гетман, четвертым — генерал-полковник артиллерии Неделин. Всех их он знал по войне. Пятым Булганин предложил члена военного совета МВО генерал-полковника Пронина, которого он знал еще с довоенных времен. Все они тут же явились в кабинет министра и были ознакомлены с предстоящей операцией. Правда, оружия ни у кого не оказалось, а времени было мало. Булганин отдал свой пистолет Брежневу.

Часов в 11 спустились вниз и расселись по машинам: Булганин с Москаленко и его офицерами в своей, Жуков с прочими — в своей. Оба автомобиля имели правительственные номера и сигналы и не подлежали проверке при въезде в Кремль. Подъехали к зданию Совмина, поднялись на третий этаж и вошли в приемную, где Булганин и оставил их, войдя в бывший сталинский кабинет.

Спустя несколько минут он вышел к ним вместе с Маленковым, Молотовым и Хрущевым. “Они начали нам рассказывать, — вспоминал шесть лет спустя Москаленко, — что Берия в последнее время нагло ведет себя по отношению к членам Президиума ЦК, шпионит за ними, подслушивает телефонные разговоры, следит, кто куда ездит, с кем встречается, грубит со всеми и т. д. Они информировали нас, что сейчас будет заседание Президиума ЦК, а потом по условленному сигналу, переданному через помощника Маленкова — Суханова, нам нужно будет войти в кабинет и арестовать Берию. К этому времени он еще не прибыл. Вскоре они ушли в кабинет Маленкова».

Когда все члены Президиума ЦК собрались и заседание началось, первым взял слово Хрущев. После него выступил Булганин. И он, и все другие, кроме Микояна, высказались за то, чтобы поставить перед пленумом ЦК вопрос об освобождении Берии со всех постов, которые он занимал.

«Маленков, забыв, наверное, от волнения даже проголосовать это предложение, нажал на секретную кнопку, и из приемной в кабинет сразу же ввалились военные. Москаленко приставил к Берии пистолет, а Жуков принялся его обыскивать. Затем его увели в комнату отдыха, а заседание продолжилось с участием Жукова: надо было оформить решение о созыве пленума ЦК, назначить генеральным прокурором такого человека, которому можно доверить “объективное” следствие и решить вопрос, где содержать арестованного.

Первому заместителю министра внутренних дел Круглову никто не доверял. Другого заместителя — Серова — Хрущев считал честным человеком и предложил поручить охрану ему. Однако остальные посчитали необходимым “быть все-таки поосторожнее”. Договорились, что лучше всего с этим справятся не чекисты, а военные. И поручили это дело Москаленко»[148].

«Как только заседание закончилось, ко мне подошел Булганин:

— Ты послушай, что рассказывает мой начальник охраны.

Тот тоже подошел ко мне. Говорит:

— Я узнал, что только что задержали Берию, и хочу сообщить вам о том, что Берия изнасиловал мою падчерицу, школьницу седьмого класса…

Я ответил этому человеку:

— Все, что вы рассказали, прокурор учтет при следствии»[149].

То же самое он повторил подошедшему к ним Хрущеву.

Маршал Жуков также в своих воспоминаниях описывает арест Берии. Он, правда, нигде не упоминает фамилии Брежнева, не называет имен и еще других генералов:

«Вот как это произошло. Мне позвонил Булганин и сказал: “Зайди скорее, пожалуйста, ко мне на одну минутку, а то я тороплюсь в Кремль”.

Я быстро спустился с 4-го этажа на 2-й и зашел в кабинет Булганина. Он мне сказал: “Вызови Москаленко, Неделина, Батицкого и еще пару человек, кого ты сочтешь необходимым, и немедля приезжай с ними в приемную Маленкова”.

Через 30 минут с группой генералов я был в приемной Маленкова. Меня тут же вызвали в кабинет Маленкова, где кроме Маленкова были Молотов, Хрущев, Булганин.

Поздоровавшись, Маленков сказал: “Мы тебя вызвали для того, чтобы поручить одно важное дело. За последнее время Берия проводит подозрительную работу среди своих людей, направленную против группы членов Президиума ЦК. Мы считаем, что Берия стал опасным человеком для партии и государства. Мы решили его арестовать и обезвредить всю систему НКВД. Арест Берия мы решили поручить лично вам”. Хрущев добавил: “Мы не сомневаемся, что вы сумеете хорошо это выполнить, тем более что Берия вам лично много сделал неприятностей. Как, у вас нет сомнений на этот счет?”

Я ответил: “Какие же могут быть сомнения. Поручение будет выполнено”.

Хрущев: “Имейте в виду, что Берия ловкий и довольно физически сильный человек, к тому же он, видимо, вооружен”.

Я сказал: “Я, конечно, не спец по арестам и этим не довелось заниматься, но у меня не дрогнет рука. Скажите только, где и когда его надо арестовать”.

Маленков: “Мы вызвали Берия на заседание Совета Министров. Вместо Совмина здесь будет заседание Президиума ЦК, где Берия будет предъявлено обвинение в игнорировании ЦК и нелояльном отношении к членам Президиума, в расстановке руководящих кадров НКВД без согласования ЦК и ряд других вопросов.

В процессе заседания вам нужно быть в комнате отдыха и ждать двух звонков. После двух звонков вам нужно войти в кабинет, где и арестовать Берия. Все ли ясно?”

Я ответил: “Вполне”.

Пришел Берия. Началось заседание. Идет заседание час, другой, а условленных звонков все нет и нет. Я уже начал беспокоиться, уж не арестовал ли Берия тех, кто хотел арестовать его. Но в это время раздался условленный звонок.

Оставив двух вооруженных офицеров у наружной двери кабинета Маленкова, мы вошли в кабинет. Как было условлено, генералы взялись за пистолеты, а я быстро подошел к Берия и громко ему сказал: “Берия, встать, вы арестованы”, одновременно взяв его за обе руки, приподнял со стула, быстро ощупав все его карманы. Оружия не оказалось. Его портфель был тут же отброшен на середину стола.

Берия страшно побледнел и что-то начал лепетать. Два генерала взяли его за руки и вывели в заднюю комнату кабинета Маленкова, где был произведен тщательный обыск и изъятие неположенных вещей.

В 11 часов ночи Берия был скрытно перевезен из Кремля в военную тюрьму, а через сутки переведен в помещение командного пункта МВО и поручен охране — той же группе, которая его арестовывала. В дальнейшем я не принимал участия ни в охране, ни в следствии на судебном процессе»[150].

Дело Берии некоторые исследователи считают сомнительным. Есть даже версии, что застрелили его еще до всяких заседаний у него в доме. Или сразу после ареста. А суд и письма Берии — это фальсификация. И на суде, дескать, был актер. Мне думается, все это чистая фантастика. Прокурор Руденко, протоколы допросов, сотни свидетельских показаний, десятки томов дела Берии, воспоминания Москаленко, Жукова, Хрущева и, наконец, сам суд — никто бы не смог инсценировать это дело в таких грандиозных масштабах в течение полугода. А главное — зачем? Волк в клетке. А если бы его убили, то было бы еще проще — меньше возни и формальностей…

Некоторые пытаются говорить, что И. С. Конев тоже не оставил воспоминаний о суде, на котором председательствовал. А вот это как раз и понятно. Он на суде опрашивал изнасилованных Берией свидетельниц, выносил смертный приговор, причем не только Берии, а еще так называемым соучастникам. В чем тут заслуга? Генералы и маршалы любят вспоминать свои победы и боевые заслуги.

Вот товарищ Молотов вспоминает (4 марта 1978 года):

«— Если вы будете интересоваться одним моментом, последним заседанием по Берии, — это одно, а ведь перед этим была подготовлена работа. Все-таки Хрущев тут был очень активным и хорошим организатором. В его руках была инициатива, он был Секретарем. Как организатор, безусловно, хороший.

Он вызвал меня в ЦК, я пришел. “Насчет Берии хочу поговорить. Нельзя ему доверять”.

Я говорю: “Я уж вполне поддерживаю, что его надо снять, исключить из состава Политбюро”.

Ну-с, потом обратился к Микояну, что вот Берию нельзя оставлять, это опасно и так далее. “Нет, почему?” — сказал Микоян. Одним словом, не согласился. Не согласился. А занял такую выжидательную позицию и стал возражать. С ним говорил, по-моему, Маленков. К Ворошилову Хрущев обратился — тот был в своем кабинете как председатель Президиума Верховного Совета. Тот сразу же поддержал и закрыл телефоны, чтобы не подслушивали. Сразу же телефоны стал закрывать. Одним словом, стал шептать, дал согласие.

С Ворошиловым Хрущев разговор вел, видимо, перед самым заседанием, со мной накануне, дня за два перед заседанием говорил, и с Микояном раньше говорил… И уже перед самым заседанием мы уговорились, что его мало исключить из состава Политбюро, а надо арестовать.

Так он, видимо, предупредил Кагановича и других, сейчас не помню, но, видимо, он большинство предупредил, а потом собрали через пару дней Политбюро. Берия еще был в составе Политбюро, и там Хрущев доложил, что товарищ Берия — человек ненадежный…

Хрущев как Секретарь тогда выполнял обязанности Первого секретаря, но еще не был Первым секретарем, он был организатором всего этого дела. Почему? Он сидел в ЦК. И ему прислали информацию, видимо, такого рода, что что-то Берия готовит. А у него были воинские части. Помимо аппарата… Дивизия была МВД. <…>

На Политбюро его забирали. Я вам рассказывал некоторые подробности. Прения были. Маленков председательствовал. Кто первым взял слово, я уже не помню. Я тоже в числе первых выступал, может, я даже первый, а может, и второй. Заседание началось обычное, все были друзьями, но так как предварительно сговорились, что на этом заседании будет арест Берии, то формально так начали все по порядку, а потом, значит, перешли…

Были и другие вопросы, какие, я сейчас точно не могу вспомнить. Может быть, с этого началось, начали с этого вопроса вне очереди, а вероятно, кто-то поставил вопрос: просто надо обсудить Берию, и тогда, значит, в числе первых я выступал: “Я считаю, что Берия перерожденец, что это человек, которого нельзя брать всерьез, он не коммунист, может быть, он был коммунистом, но он перерожденец, это человек, чуждый партии”. Вот основная моя мысль. Я не знал так хорошо прошлого Берии, разговоры, конечно, слышал разные, но считал, что он все-таки коммунистом был каким-то рядовым и наконец наверху где-то попал в другую сторону дела.

После меня вскоре выступал Хрущев. Он со мной полемизировал: “Молотов говорит, что Берия перерожденец. Это неправильно. Перерожденец — это тот, который был коммунистом, а потом перестал быть коммунистом. Но Берия не был коммунистом! Какой же он перерожденец?”

Хрущев пошел левее, левее взял. Я и не возражал, не отрицал. Это, наверное, правда было.

Берия говорил, защищался, прения же были. Выступал: “Конечно, у меня были ошибки, но прошу, чтобы не исключали из партии, я же всегда выполнял решения партии и указания Сталина. Сталин поручал мне самые ответственные дела секретного характера, я все это выполнял так, как требовалось, поэтому неправильно меня исключать…” Нет, он дураком не был.

Берия и Маленков были друзьями. И к ним часто присоединялся Хрущев. Тоже хотел с ними быть.

Берия пришел на заседание, ничего не знал…

Против снятия Берии был Микоян, говоривший, что Берия хороший работник и т. п. Видимо, боялся, что Берия возьмет верх.

Комната была оцеплена, но через комнату Поскребышева сидела группа военных во главе с Жуковым. В комнате Поскребышева была приготовлена группа военных для ареста. Маленков нажал кнопку. Это был пароль. Маленков председателем был, ведал кнопкой. Вошли военные во главе с Жуковым.

Маленков говорит: “Арестуйте Берию!”

— А, гнилая дружба! — восклицает Шота Иванович (Кванталиани, историк. — Е. Ш.).

— Эти рассуждения более гнилые, чем гнилая дружба! — парирует Молотов. — Как можно говорить о гнилой дружбе? Как раз это в хорошую сторону показывает Маленкова, что все-таки очухался. Какая это дружба… Троица. Я всегда говорил, до поры до времени. Я всегда был такого мнения о них. А были все время трое… Маленков занимал несамостоятельную позицию. Слабоват насчет воли, слабоват. А Хрущев — то ли он с меня начал, то ли… одним словом, я сказал, что согласен. Я считаю, я и до сих пор не жалею, наоборот, считал и считаю это заслугой Хрущева. Такого мнения.

— Для Берии это было полной неожиданностью?

— Да. Он немножко вольно вел себя. И головой бился потом о стенку. “Как я попал!” — не ожидал от Хрущева.

— Москаленко участвовал — Хрущев дал ему звание маршала.

— Это связано. Я не помню, был ли он в числе тех, которые арестовывали, но Берия был посажен в ту тюрьму, которой ведал Москаленко. И за это его, конечно, видимо, поощрили со стороны Хрущева»[151].

К проведению операции по свержению Берии отнеслись очень серьезно, зная, что у Берии есть преданные люди и войска МВД. Булганину промахнуться было никак нельзя. На кону стояла его жизнь. Случись провал операции — не сносить бы ему головы. Берия не пощадит. А потому в плане захвата ничего спонтанного быть не должно. Были учтены и масштабные силы. Детали операции знали только несколько человек. В Москву «по тревоге» были введены войска Таманской и Кантемировской дивизий. Даже командиры дивизий об этом ничего не знали. Также в готовности находились и некоторые летные части.

Из воспоминаний ветеранов-кантемировцев:

«В тот день, 26 июня 1953 года, в 14 часов в дивизии начался обед, святое дело в армии. Не успели сесть за стол, как врио командира соединения полковник Парамонов “сыграл” боевую тревогу. Ему позвонил по телефону Булганин и, ничего не объясняя, приказал поднять три танковых полка и через 40 минут войти в Москву с полным боекомплектом. Таким образом, можно сделать вывод, что арест Берия был уже предрешен и без обсуждения этого вопроса в ЦК. Парамонов, не задавая лишних вопросов и не информируя командира дивизии, находившегося в командировке, бросился выполнять команду министра. Норматив, конечно, был установлен нереальный. Сейчас на “Волге” от Наро-Фоминска до Москвы ехать около часа, а здесь 40 минут — колонне танков. Да и на погрузку боеприпасов нужно около двух часов. Три танковых полка — это 270 гусеничных машин. Попробуй проехать за час 70 км. И все же приказ начальника — закон для подчиненного»[152].

Замечу: 270 танков — это только от Кантемировской дивизии.

В это же время к Москве устремились танки и Таманской дивизии. К Садовому кольцу. К центру. К стратегическим объектам города.

Арестовать Берию, упрятать в заточение, начать следственные действия — этого мало: нужно было провести пленум ЦК, объяснить инцидент. Партия, как говорится, должна знать своих героев.

3 июля 1953 года на пленуме ЦК КПСС, посвященном развенчанию и аресту Берии, сначала заслушали тройку бывших коллег Берии — товарищей Маленкова, Хрущева и Молотова. Затем Булганин выступил с речью — отмечу: с большой и, пожалуй, победной речью:

«Товарищи! Товарищ Маленков все доложил обстоятельно, правильно и, я бы сказал, хорошо. Товарищи Хрущев и Молотов правильно продолжили освещение вопроса. Однако вопрос по своему значению таков, что я хочу тоже сказать свое мнение.

В нашей партии бывали события и посерьезнее. Мы знаем, как партия ломала хребты авантюристам, заговорщикам масштабом покрупней, действовавшим группой, а не в одиночку. Из истории нашей партии мы также знаем, что, пресекая и ликвидируя авантюристов и заговорщиков, партия закалялась, крепла, а ее авторитет в народе возрастал.

Все, что мы слышали здесь о Берия, и то, что мы знаем теперь о нем, говорит о том, товарищи, что мы имеем дело с врагом партии, с врагом советского государства и народа».

Выступление Николая Александровича будут постоянно поддерживать «голоса из зала»: «Правильно!»

Правильно ли он говорил? Да, конечно, правильно! Беда в другом… Окажись на трибуне пленума Лаврентий Берия, а Булганин в заточении, из зала так же неслись бы выкрики «Правильно!»…

Под конец своего выступления Булганин высказал любопытную мысль: «Наши областные комитеты партии, ЦК республик, крайкомы, несмотря на то, что мы много раз записывали в решениях ЦК о необходимости решительно покончить с бесконтрольностью в деятельности органов МВД, все еще по-настоящему глубоко работу этих органов не контролировали и не контролируют до настоящего времени. Надо с этим покончить. Это бесспорно. Сегодня на этом пленуме это стало особенно ясно. Но я думаю, товарищи, что мало, если мы только так скажем. Я думаю, что следует сказать более конкретно. Надо завести контроль над этими органами по конкретным практическим вопросам. Бюро обкома, крайкома, ЦК республики, Президиум ЦК должны знать, кого арестовывают, как допрашивают, кто сидит в тюрьме, каковы там порядки»[153].

Ну что за сталинские воспитанники: все им не терпелось кого-нибудь арестовывать и допрашивать!

Первый и, возможно, главный шаг Хрущев сделал: коварный конкурент Берия устранен. Далее — в атмосфере партии витает вопрос о злодеяниях Сталина, это тоже требует развязки.

А где же народ, народные массы? Где мнение трудового пролетариата и колхозного крестьянства? Что говорят профсоюзы? Как известно, профсоюзы — школа коммунизма. Чем дышит славный ленинский комсомол?

По большому счету, все кремлевские разборки были далеки от простого народа, от простого труженика. Граждане СССР получили газету «Правда» от 10 июля 1953 года с кратким сообщением о преступных починах бывшего министра МВД Л. П. Берии.

Пленум имел воздействие в основном только на верхушку партии. Потоком, как из рога изобилия, полились признания и доносы на Берию, на тех, кто с ним работал, кто был как-то связан с ним по службе, кто понес от него какой-то моральный или материальный урон. В основном это были не простые люди. Военные, ученые, чиновники разных рангов.

Берия, однако, поначалу стал писать письма — покаянные. Он искал в первую очередь поддержку у Маленкова. В первый день ареста он, вероятно, и не поверил во все произошедшее. Наверняка надеялся, что кто-то приедет к нему и заберет его из подвала воинской части.

Письмо Л. П. Берии Г. М. Маленкову от 1 июля 1953 года:

«В ЦК КПСС

Товарищу Маленкову

Дорогой Георгий!

В течение этих четырех тяжелых суток для меня я основательно продумал все, что имело место с моей стороны за последние месяцы после пленума ЦК КПСС как на работе, так и в отношении лично тебя и некоторых товарищей Президиума ЦК, и подверг свои действия самой суровой критике, крепко осуждаю себя. <…>

Особо должен отметить нашу совместную активную многолетнюю работу в Специальном комитете при Совете министров по созданию атомного оружия, а позже по системам “Комета” и “Беркут” — управляемых снарядов. <…>

Никита Сергеевич! Если не считать последнего случая на Президиуме ЦК, где ты меня крепко и гневно ругал, с чем я целиком согласен, мы всегда были большими друзьями. Я всегда гордился тем, что ты прекрасный большевик и прекрасный товарищ, и я не раз тебе об этом говорил, когда удавалось об этом говорить, говорил и т-щу Сталину. Твоим отношением я всегда дорожил. <…>

Николай Александрович! Никогда и нигде я тебе плохого не делал, помогал честно и как мог. Маленков Г. М. и я не раз о тебе говорили т-щу Сталину как о прекрасном товарище и большевике. Когда т-щ Сталин предложил нам вновь установить очередность председательствования, то я с Маленковым Г. убедили, что этого не надо, что ты справляешься с работой, а помочь мы и так поможем. <…>

Я до последнего вздоха предан нашей любимой партии и нашему советскому правительству.

Лаврентий Берия

Т-щи, прошу извинения, что пишу не совсем связно и плохо в силу своего состояния, а также из-за слабости света и отсутствия пенсне (очков).

1 июля 1953 г.».

(РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 463. Л. 164–172.)

Письмо Л. П. Берии в Президиум ЦК КПСС от [2] июля 1953 года:

«В Президиум ЦК КПСС

Товарищам Маленкову, Хрущеву,

Молотову, Ворошилову, Кагановичу,

Микояну, Первухину, Булганину и Сабурову

Дорогие товарищи, со мной хотят расправиться без суда и следствия после 5-дневного заключения, без единого допроса. Умоляю вас всех, чтобы этого не допустили, прошу немедленного вмешательства, иначе будет поздно. Прямо по телефону надо предупредить. <…>

Свой ЦК и свое правительство я не меньше любых т-щей поддерживал и делал все, что мог. Утверждаю, что все обвинения будут сняты, если только это захотите расследовать. Что за спешка, и притом очень подозрительная.

Т. Маленкова и т. Хрущева прошу не упорствовать, разве будет плохо, если т-ща реабилитируют.

Еще и еще раз умоляю вас вмешаться и невинного своего старого друга не губить.

Ваш Лаврентий Берия

Немедленно передать для Президиума ЦК КПСС

тт. Маленкову и Хрущеву

по телефону от Л. Берия».

(РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 463. Л. 173,174.)

После смерти того или иного деятеля высокого ранга иной раз появляются воспоминания, интервью и даже мемуары охранников, водителей и разной обслуги этих деятелей. С одной стороны, это весьма любопытно, с другой — веры этим мемуарам не очень много. Министр, член Политбюро, маршал, председатель Совета министров — вряд ли, а пожалуй, и никогда не будут секретничать со своей охраной и обслугой; большинство из когорты таких деятелей даже своей семье ни о чем не докладывают. Так что полагаться на такие воспоминания надо с осторожностью. Но все же приведем фрагмент воспоминаний телохранителя (думаю, тогда слово «телохранитель» не использовали, существовало слово «прикрепленный», но так в интервью охранника Булганина А. П. Шарова журналисту Н. Добрюхе, опубликованном в «Комсомольской правде» 26 июня 2008 года).

«Наши ребята, — рассказывает А. П. Шаров, — которые видели, как арестованного Берия уводили, когда нам смену сдавали, ничего не сказали. Но мы сами сообразили: что-то не так. С чего бы это вдруг стали сшибать портреты Берия в ГОНе (Гараж особого назначения)?! Еще никто ничего не говорил. Только водители первых лиц всё знали. Поэтому сразу стали портреты у себя снимать.

Через несколько дней (может быть, через смену) вызывают машины, и “старший прикрепленный” к министру обороны Булганину офицер Федор Тимофеевич Безрук говорит: “Будьте готовы. Срочный выезд”. Мы сразу по местам. Булганин с Безруком садятся в правительственный “ЗИС”. Едут. Мы, как полагается, у него на хвосте.

Приезжаем в штаб Московского военного округа. А там весь двор заставлен машинами. В них сидят солдаты. Все с автоматами.

Булганина встречал генерал. Они переговорили и пошли к середине двора. Туда, где за забором находился вход в подземелье — в бомбоубежище, устроенное с насыпью в виде спуска в деревенский погреб. Проход за изгородку охраняли два автоматчика. Сперва прошел командующий округом. За ним Булганин и его “прикрепленный” Безрук. Хотел с ними пройти и начальник нашей смены Тарасенко Пал Палыч. А солдаты… раз автоматами! Не положено! И не пустили.

Булганин спустился в подземелье. Сколько он там был — 30–40 минут, — не помню. Помню только, что дело было к вечеру…

— Постойте, — перебил я рассказчика, — Александр Петрович! …О том, что вскоре после ареста 26 июня 1953 года кто-то из первых лиц встречался с Берия, слышу впервые. Считается, что на его письма с просьбами разобраться по справедливости никто не обращал внимания… вот теперь вы говорите, что все-таки на этот крик бериевского отчаяния высшее руководство откликнулось и с Берия встретился Булганин…

— Да! Встретился. Но об этом не сообщалось. Поэтому никто из историков этого не слышал. Не знаю: закончилась ли жизнь Берия общеизвестным судом, вынесшим 23 декабря 1953 года высшую меру наказания, или его действительно тайно расстреляли еще до июльского (2–7 июля 1953 г.) пленума, то есть вскоре после секретной встречи Булганина, и на суде роль Берия, как утверждает его сын Серго, исполнял артист… Одно знаю точно: после ареста вывозил Берия из Кремля в бункер штаба Московского военного округа вместе с Булганиным его личный водитель на персональном булганинском “ЗИСе”.

— Вскоре после посещения арестованного поехали к Булганину домой в его двухэтажный особняк на Ленгоры. Когда вышли из машин, ничего особенного на лице Булганина я не заметил, а вот разговор его с Безруком произвел на меня впечатление. Я стал невольным его свидетелем. Как раз мое время было стоять на посту… И я, значит, стою, а Булганин с Безруком туда-сюда по двору мимо меня ходят. Разговаривают. Дом-то бериевские люди по-прежнему прослушивать могли. (Про эту прослушку я потом узнал.) В какой-то момент они так разговорились, что остановились. И как раз возле меня… Булганин так разворачивается и вдруг говорит Безруку:

— Берия попросил у меня бритву… Побриться… (Тут я понял, что Берия точно арестован и что туда, где он сидит, Безрука тоже не пустили.) “Побриться, — говорит, — надо”. А я ему: “Нельзя. Вы же сами издавали постановление, что заключенным острые, колющие и режущие предметы выдавать не по-ло-же-но!” А он мне: “Ну… зря я тебя тогда не расстрелял”.

Сказал это Булганин и пошел. Что там дальше он Безруку говорил — не знаю. (Может, тогда Булганин сказал Берия, что бритва ему больше не понадобится?!)»[154].

Последняя фраза, которую якобы мог произнести Булганин, скорее всего, притянута… Во-первых, Булганин навещал — если этот факт состоялся — Берию не как палач и смертный приговор ему объявлять не мог. Во-вторых, разве мог Булганин поехать к главному заключенному страны Берии, не согласовав свой визит с товарищами по ЦК? А уж если он там поприсутствовал, в подвале, то наверняка должен был доложить сотоварищам. Теперь о бритве: и в тюрьме был тюремный парикмахер, и в армии — армейский. Вряд ли Берию не смогли бы побрить.

Да и начальник охраны Булганина, упомянутый Безрук, будет впоследствии уволен, и сам Булганин даст ему негативную характеристику.

Часто на предположения и выдумки охраны и обслуги «ведутся» многие средства массовой информации, дабы опубликовать новую сенсацию. Но была ли она? — вот в чем вопрос.

Вряд ли Булганин какие-то тонкости в общении с Берией стал бы сообщать охраннику. А вот с Хрущевым явно поделился бы. Но никаких свидетельств нет. Нигде и никто не упоминает о встрече Булганина с арестантом Берией. Встреча, вполне возможно, могла быть в рамках ведения дела. Ведь допрашивали Берию долго, его дело составило несколько десятков томов.

После пленума ЦК КПСС характеристику Берии дополнили письма и обращения, всплыли на свет разные подробности, обстоятельства, обиды… Некоторые письма касались и деятельности Н. А. Булганина.

Письмо А. Н. Поскребышева в Президиум ЦК КПСС:

«В связи с тем, что мне не удалось выступить на пленуме ЦК КПСС по вопросу об антипартийной и антигосударственной деятельности Берия, прилагаю текст моей речи.

[п. п.] А. Поскребышев

[Помета]: В архив. [п. п.] Д. Суханов. 11/VI/53 г.

…Все действия Берия были направлены на то, чтобы показать, что он является самым способным, самым преданным и верным человеком тов. Сталину, а все остальные члены руководящего ядра являются второстепенными людьми. Берия добивался всяческими путями занять при жизни тов. Сталина место первого заместителя тов. Сталина по Совмину, считая, что только он один является действительным преемником тов. Сталина. Когда же последовало решение утвердить тов. Булганина первым заместителем тов. Сталина по Совмину, то Берия был очень недоволен этим решением, характеризуя т. Булганина как слабо подготовленного и неспособного справиться с этой работой»[155].

Письмо В. В. Махнёва (начальник секретариата Специального комитета по использованию атомной энергии при СМ СССР) Г. М. Маленкову от 11 июля 1953 года:

«Совершенно секретно

Товарищу Г. М. Маленкову

…Вот вопросы, которые меня сейчас волнуют, и мне сдается, что надо искать враждебную руку Берия в следующих направлениях:

1. Берия, ссылаясь не трудности валютного плана, сдерживал добычу урана в Германии, Чехословакии, Румынии. Сейчас мы добываем в СССР только 20 % нашей потребности. Правильно ли это? Мне неизвестно, насколько благоприятен наш расчетный валютный баланс. Может быть, Берия делал это умышленно? Из ТАСС мне известно, что политики США старались, во-первых, сохранить уран, найденный в недрах США, не добытым и, во-вторых, максимально выкачать уран и торий из других стран (Бельгийское Конго, Бразилия, Канада).

Сомнение мое основано на том, что т. Булганин сказал мне, что Берия вел линию на отказ от полученных ценой миллионов русских жизней завоеваний в Восточной Германии.

Если это так, то Берия сознательно отдавал основную нашу урановую базу американцам (в Саксонии мы добываем ежегодно около 1000 тонн урана, что Вы и другие члены ПБ и правительства могли не знать). По моему мнению, надо пересмотреть план добычи урана…»[156]

В ЦК КПСС и на имя министра обороны маршала Булганина поступали также письма, в которых в новом ключе рассматривались действия Берии в годы войны…

В связи с делом Берии, а впоследствии с делами по незаконным репрессиям органов НКВД уже рассекречены и опубликованы (в печатном и электронном виде) десятки писем, но тысячи и тысячи еще не рассекречены и не опубликованы. Возможно, не все авторы этих писем излагают истинные факты, многие, как правило, преследуют цель доказать свою невиновность и непричастность.

По делу Л. П. Берии были привлечены в качестве обвиняемых В. H. Меркулов, Б. З. Кобулов, С. А. Гоглидзе, Л. E. Влодзимирский, П. Я. Мешик. Кроме того, арестованы и привлечены к уголовной ответственности еще 44 соучастника Берии, дела в отношении которых выделены в отдельные производства.

В декабре 1953 года состоялся суд и был вынесен приговор:

«1. БЕРИЯ Лаврентия Павловича на основании ст. ст. 58–1 “б”, 58–8, 58–13, 53–11 Уголовного Кодекса РСФСР и части 2-й Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 января 1949 года, по совокупности совершенных им преступлений к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества. <…>

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Председатель Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР

Маршал Советского Союза И. КОНЕВ.

Члены Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР:

председатель Всесоюзного Центрального Совета Профессиональных Союзов

Н. ШВЕРНИК.

Первый Заместитель председателя Верховного Суда СССР

Е. ЗЕЙДИН.

Генерал Армии К. МОСКАЛЕНКО.

Секретарь Московского областного комитета КПСС

Н. МИХАЙЛОВ.

председатель Совета Профессиональных Союзов Грузии

М. КУЧАВА.

председатель Московского городского суда

Л. ГРОМОВ.

Первый Заместитель Министра внутренних дел СССР

К. ЛУНЕВ.

Верно:

Секретарь Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР:

Подполковник юстиции А. Мазур»[157].

«Вы бы видели, как радовался Булганин, когда расстреляли Берию! Тогда в первый раз после долгого перерыва в Кремле встречали Новый год. В отличие от предвоенных лет, встречать 1954 год пригласили очень много людей. Руководители страны — Маленков, Булганин, Хрущев — вокруг елки водили с гостями хороводы. Булганин неожиданно вышел в круг и начал плясать “Барыню”. Женщины по очереди выходили плясать с ним, уставали и уходили. А он все плясал и плясал… Крепкий был мужик»[158].