«Последние годы Сталин порой заводил речь о своем преемнике. Помню, как Сталин при нас рассуждал на этот счет: “Кого после меня назначим Председателем Совета Министров СССР? Берию? Нет, он не русский, а грузин. Хрущева? Нет, он рабочий, нужно кого-нибудь поинтеллигентнее. Маленкова? Нет, он умеет только ходить на чужом поводке. Кагановича? Нет, он не русский, а еврей. Молотова? Нет, уже устарел, не потянет. Ворошилова? Нет, стар и по масштабу слаб. Сабуров? Первухин? Эти годятся на вторые роли. Остается один Булганин”. Естественно, никто не вмешивался в его размышления вслух. Все молчали»[132].

Имя Булганина все время в конце 1940-х — начале 1950-х годов крутилось и в головах, и в речах высшего эшелона власти.

Так называемый «триумвират» — Берия, Булганин, Маленков — ревностно делил фактическую власть в стране, помня, разумеется, о старом Хозяине.

«…все видели, что происходит что-то неладное, — вспоминал Н. Г. Кузнецов, — что Сталин только подмахивает перечни постановлений правительства. “Тройки” и “пятерки” уже полностью заменили его в практической работе, не решая острых вопросов. В этом “окружении” не было слаженности.

Мне приходилось наблюдать работу “тройки”: Берия, Маленков и Булганин. Чувствовалось, что каждый тянул к себе, проворачивал то, что ему ближе. Государственного подхода не было. Этим они не помогли Сталину в конце его жизни, а, наоборот, оставили самое тягостное впечатление. <…> Самые острые проблемы, которые выдвигала жизнь в деле руководства страной, не решались, и никто не чувствовал ответственности за это»[133].

Уместно заметить, что Кузнецова полностью реабилитировали. Сталин был недоволен министром ВМФ Юмашевым, говорил, что он пьет и надо подумать о замене. Тогда на Политбюро и решили снова поставить на руководство ВМФ адмирала Кузнецова.

О маршале Жукове тоже не забыли. 24 июля 1952 года газета «Правда» поместила сообщение о том, что в состав правительственной делегации СССР на праздновании Дня возрождения Польши включен маршал Жуков, а также опубликовала полный текст его выступления в Варшаве, что, по существу, явилось фактом некой реабилитации прославленного полководца. Позднее Жуков избирался делегатом XIX съезда ВКП(б) и вошел в состав ЦК КПСС.

«Тройка» в начале 1950-х годов трансформировалась в «четверку», дополнилась Хрущевым, который в конце 1949 года вернулся с Украины в столицу и возглавил МГК. И опять обосновался поблизости от Сталина.

Несмотря на разногласия в верхнем эшелоне власти, вернее скрытую и явную борьбу за власть, а еще точнее — за близость к Сталину, Страна Советов восстанавливалась. Люди хотели жить дальше, смотрели в будущее. Нужно было варить сталь, сеять хлеб, строить дома, обучать детей. Кремлевские интриги их интересовали мало. Люди не могли повлиять на них. Да, собственно говоря, ничего и не знали, что там творится в высоких кабинетах. Однако в атмосфере послевоенных лет, безусловно, чувствовалась некая нехватка «кислорода»: стране требовались новые политические решения — кадровые, идеологические, экономические. Нужны были новые планы развития страны, новые пятилетки. Новые люди нужны были на всех ступенях власти. Наверное, стремление к переменам докатывалось разновеликими волнами и до вождя. Поэтому Сталин намечает на осень 1952 года провести XIX съезд ВКП(б).

XIX съезд ВКП(б) не был каким-то особенно ярким и потрясающим, но все же имел серьезное значение. Он был неким сигналом. Страна вскоре должна меняться. Вернее, власть в стране должна перейти к новым персонажам. Но при этом страна остается на прежних рельсах социализма в тех же коммунистических догмах и перспективах. Имя Сталина, конечно, звучало во всех докладах. Его по-прежнему называли великим и гениальным зодчим и социализма и коммунизма, но вместе с тем как-то бледнее, без вдохновения, без огонька, слишком уж много было пустых повторов — даже в речи Булганина, который умел похвалить Хозяина.

Булганин, который на этом партийном форуме находился в президиуме и был в маршальской форме, чем подчеркивал свою причастность к Вооруженным силам, также выступал на съезде. Он говорил о международной политике СССР, который окружают милитаристы США. Чего-то принципиально нового, «продвинутого» он в своем выступлении не высказал. Вернее, как человек, который отвечал в Совете министров СССР за военные ведомства, он говорил только с этой точки зрения и был в общем-то органичен:

«За последние годы во всех агрессивных странах значительно возросла численность сухопутных войск и военно-воздушных сил. Так, в Соединенных Штатах Америки общая численность вооруженных сил увеличилась, по сравнению с 1939 годом, более чем в 6 раз. Численность регулярных вооруженных сил Великобритании по сравнению с довоенным временем возросла в два с половиной раза. По требованию Америки создаются вооруженные силы в Западной Германии и Японии и сколачивается так называемая европейская армия, которая по планам империалистов должна к концу текущего года значительно возрасти.

Под прикрытием фальшивых речей о своем миролюбии американское правительство в широких масштабах организует и строит военные базы за пределами своей страны, главным образом на территории Западной Германии, Франции, Англии, Французского Марокко, Турции и Японии. Свои военно-морские базы Америка создает по преимуществу также на чужих территориях, прежде всего на тех морях, которые входят в границы Североатлантического блока.

Нетрудно догадаться, что строительство всех этих военных баз Соединенные Штаты Америки осуществляют с таким расчетом, чтобы окружить ими Советский Союз и тем самым создать благоприятные для себя условия на случай войны»[134].

Из позиции Булганина становилось ясно, что сотрудничество с Западом не предполагается, конфронтация будет только усиливаться, а гонка вооружений — нарастать. Таким образом, Булганин попадал в число «кремлевских ястребов».

«Всему миру известно, что означает “освобождение по-американски”. В прошлом — это бесчеловечное истребление индейских племен Северной Америки, жестокие расправы с филиппинским народом, военная интервенция против молодой Советской республики. В настоящее время “освобождение по-американски” — это грабительская, захватническая война в Корее, варварские бомбардировки мирных корейских городов и сел, истребление женщин и детей бомбами и смертоносными бактериями. Ложью об “освобождении” американские империалисты прикрывают свой разбой. <…>

Наши Армия и Флот существуют для защиты своей Родины, для охраны мирного труда советского народа. Мы стоим за мир и проводим политику мира, политику предотвращения войны. Однако все предложения Советского Правительства, направленные на обеспечение дела мира, американским правительством и его подпевалами отвергаются. Отвергаются потому, что советские предложения срывают дело поджигателей войны и их агрессивные планы»[135].

Ну а заканчивает Булганин свою речь, как все, словно под копирку, неизменной здравицей: «Да здравствует наш вождь и учитель великий Сталин!»

XIX съезд был последним для вождя. И выступление его было последним публичным. Произнесена его речь была также в последний день работы съезда — 14 октября. Длилась всего семь минут. Партийцы в зале слушали Сталина со вниманием. Ловили каждое его слово. Но от вождя — ни слова конкретики о линии партии во внутренних делах.

И все же Сталин не был бы Сталиным, если бы ничего не приготовил к съезду. Вернее, к последовавшему после съезда пленуму ЦК КПСС. Где конкретно, пофамильно, делилась верховная власть.

Почти все «старые» члены Политбюро в той или иной мере войдут в верховные структуры власти. Никто «не потеряется», разве что будут отодвинуты Молотов и Микоян. А Ворошилов, которого Сталин в какой-то период посчитал английским шпионом, будет даже «возвращен» во власть.

Однако вождь, как всегда, темнил. Окруженный стаей приближенных служак, доносчиков, а также консультантов, партаппаратчиков, Сталин, скорее всего, видел свою картину партии. Возможно, даже более объемную и цельную, чем отдельные политические фигуры. Эта картина, конечно, еще преломлялась старческим болезненным восприятием и извечной подозрительностью.

На пленуме ЦК Сталин был куда более ярким и неожиданным, чем на съезде. Тут он и преподносит урок соратникам. Сталин создал новую структуру верховной власти. Вместо Политбюро в составе 12 членов и одного кандидата в члены был создан Президиум ЦК в составе 36 человек: 25 членов и 11 кандидатов в члены Президиума. В его состав вошло немало людей из региональной партноменклатуры.

До съезда в ЦК было пять секретарей: Сталин, Маленков, Пономаренко, Суслов, Хрущев. После съезда секретарей стало десять. Состав Секретариата ЦК дополнился руководителями ряда крупных областных партийных организаций: Аверкием Аристовым из Челябинской области, Леонидом Брежневым из Молдавии, Николаем Игнатовым из Краснодарского края.

Еще одним новшеством стало создание бюро Президиума ЦК, которое не предусматривалось уставом партии. Это было, по сути, «новое Политбюро» из девяти человек, в рамках которого Сталин намеревался обсуждать ключевые политические вопросы. Состав бюро Президиума: Сталин, Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Первухин, Сабуров, Хрущев. Как видим, обошлись без Молотова и Микояна.

Новая громоздкая конструкция власти продержалась недолго. Через несколько недель после съезда сферы влияния пришлось более четко разграничить, учитывая факт отстраненности Сталина от многих государственных дел.

Вышло так, что никакой серьезной смены вождь себе не приготовил — а ведь были, были люди, готовые на искреннее служение Родине, адекватные, способные на здравые реформы. Но сильная личность и независимый ум, вероятно, вождя физиологически не устраивали. А Хрущев, который и взойдет на послесталинский трон, похоже, его устраивал…

Кстати, Никита Сергеевич к юбилею Сталина написал статью. Пересказывать ее не буду. Приведу последний клич в ней: «Слава родному отцу, мудрому учителю, гениальному вождю партии, советского народа и трудящихся всего мира товарищу Сталину!»[136]

Хрущев впоследствии подорвет авторитет не только диктатора, но и в целом СССР. И партии, разумеется. Но это уже другая история.

О смерти вождя написано очень много. Некоторые историки склонны считать, что это была насильственная смерть. Поведение Сталина в ночь на 1 марта 1953 года разными исследователями тоже подается по-разному.

Д. А. Волкогонов:

«Берия и Булганин вместе с Маленковым и Хрущевым продолжали оставаться самыми приближенными к Сталину людьми. Именно с этой четверкой он провел последнюю в своей жизни ночную трапезу у себя на Кунцевской даче в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года. Обговорили уйму вопросов. Булганин подробно обрисовал военную обстановку на Корейском полуострове. Сталин согласился, что ситуация там патовая, а потому следует посоветовать Мао Цзэдуну и Ким Ир Сену, продолжая на переговорах с американцами о прекращении военных действий торговаться до последнего, в конце концов пойти на уступки в вопросе о военнопленных… Он был раздражен, не скрывал своего недовольства Берией и Маленковым. Досталось от него и Хрущеву. Недобрым словом поминал отсутствующего Молотова. И только в адрес Булганина не проронил ни слова.

— Похоже, в руководстве кое-кто считает, что можно жить старыми заслугами, — говорил он. — Ошибаются!

Уехали они от него около четырех часов утра, после того как он, сухо кивнув им всем, пошел к себе в спальню, где поздно вечером следующего дня охрана и обнаружила его лежавшим в исподнем на полу и не могущим ни слова выговорить. Через четыре дня он скончался»[137].

А. Г. Авторханов:

«…Берия, Маленков, Хрущев и Булганин — совершили в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года переворот, завуалированный ссылкой на болезнь Сталина, “временно” отошедшего от власти. Четверка немедленно распределила между собой власть в обход Президиума ЦК КПСС. Всем же остальным наследникам Сталина из Политбюро — старым, законным, но не участвовавшим в перевороте, — достались вторые роли. Четверка выпустила “Правительственное сообщение”, которое заканчивалось так: “Центральный Комитет и Совет Министров Союза ССР, как и вся наша партия, весь наш советский народ, сознают все значение того факта, что тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров в руководстве партией и страной со всей серьезностью учитывают все обстоятельства, связанные с временным уходом товарища Сталина от руководящей государственной и партийной деятельности»[138].

Авторханов впрямую называет «убийц» Сталина в книге «Загадка смерти Сталина». Но лично мне не верится в такой расклад: чтобы Булганин был соучастником заговора по ликвидации Сталина? Думаю, Булганину это даже в страшном сне не виделось.

«Функции членов четверки были четко разграничены: Берия отвечал за “оперативную часть” плана, Маленков — за мобилизацию партийно-государственного аппарата, Хрущев — за столицу и коммуникацию, Булганин — за наблюдение за военными. С самого начала Х-часа четверка объявляла о “тяжелой болезни” Сталина и брала в руки власть “до его полного выздоровления”. Так легализовались все действия заговорщиков. Самым оригинальным в этом рассказе надо считать, пожалуй, то, что заговорщики утвердили оба плана сразу! Начать решили с “малого плана” (предложить Сталину отставку. — Е. Ш.), но в случае его провала тут же пускался в ход запасной, “оптимальный план” (ликвидация. — Е. Ш.). Если заговор, так с абсолютно гарантированным успехом — этому учил ведь и сам Сталин (“бить врага надо наверняка!”)»[139].

Вот реакция Молотова на утверждения Авторханова. Ее описывает Ф. Чуев в диалоге с Вячеславом Михайловичем:

«Один мой знакомый писатель привез из Парижа книжку А. Авторханова “Загадка смерти Сталина” и дал мне почитать. Я, в свою очередь, дал ее Молотову, а через несколько дней пришел послушать его мнение.

— Она такая грязная, — говорит Молотов. — Он всех рисует в каком-то разбойничьем виде! Доля правды, конечно, тут есть…

На обложке книги фотографии Берии, Хрущева, Маленкова и Булганина. Молотов смотрит и продолжает:

— Хрущев — он, безусловно, реакционного типа человек, он только примазался к Коммунистической партии. Он не верит ни в какой коммунизм, конечно. Булганин действительно ничего не представляет — ни за, ни против, куда ветер подует, туда и он. Берия — это, я считаю, чужой человек. Залез в партию с плохими целями. Маленков — способный аппаратчик.

Почитаешь — немножко жутко становится. Булганин играл малую роль. А вот Маленков, Берия и Хрущев — они были ядром этого направления. Маленков тоже вопросами теории, вопросами коммунизма, по-моему, мало интересовался. Хрущев — тот интересовался, но в обратном смысле, в том смысле, когда и как повернется дело назад.

Но Берия — беспринципный человек. То, что он в молодости был завербован разведкой, я слышу не в первый раз, и наши об этом писали. Но это не доказано. А то, что он вместе с этими бакинцами был и служил в молодости, это надо проверить.

— Он с Микояном в молодости вместе работал. Они невзлюбили друг друга.

— Невзлюбили, да, — соглашается Молотов. — Ну, армяне и грузины, они не совсем, так сказать, сближены хорошо. Берия, например, не верил армянам вообще. Он считал, что армяне хотят захватить лучшие земли у грузин.

— Могло быть, что эти четверо сплели заговор против Сталина, как пишет Авторханов?

— Тройка, тройка. Без Булганина, да, она могла иметь всякие планы. Роль Берии не выяснена.

— В этой книге несколько версий причин смерти Сталина, и в каждой версии фигурирует Берия.

— Верно. И для этого имеются основания… По-моему, в последние годы Сталин не вполне владел собой. Не верил кругом. Я по себе сужу. А Хрущева пододвинул. Тут он немножко запутался.

— По этой книжке получается, что он перестал доверять Берии.

— Я думаю, да. Он знал, что Берия пойдет на любое, чтобы себя спасти. Тот же Берия подбирал охрану фактически, а Сталин выбирал из того, что ему давали, думал, что сам все это делает. А Берия подсовывал.

— Могло быть, что они отравили Сталина, когда выпивали с ним в последний день перед болезнью?

— Могло быть. Могло быть. Берия и Маленков были тесно связаны. Хрущев примыкал к ним и имел свои цели. Он всех перехитрил! У Хрущева была социальная почва более крепкая, потому что мещанство везде было. А он на мещан ориентировался, Хрущев, не интересуясь идеями. Как одно с другим слепить. А идеями построения коммунизма он не интересовался…»[140]

Воспоминания Хрущева о прощальной трапезе у Сталина:

«И вот как-то в субботу от него (Сталина. — Е. Ш.) позвонили, чтобы мы пришли в Кремль. Он пригласил туда персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина. Приехали. Он говорит: “Давайте посмотрим кино”. Посмотрели. Потом говорит снова: “Поедемте, покушаем на ближней даче”. Поехали, поужинали. Ужин затянулся. Сталин называл такой вечерний, очень поздний ужин обедом. Мы кончили его, наверное, в пять или шесть утра. Обычное время, когда кончались его “обеды”. Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа. Ничто не свидетельствовало, что может случиться какая-то неожиданность. Когда выходили в вестибюль, Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся, вроде бы пальцем, и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Распрощались мы и разъехались. Мы уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне. Разъехались по домам. Я ожидал, что, поскольку завтра выходной день, Сталин обязательно нас вызовет, поэтому целый день не обедал, думал, может быть, он позовет пораньше? Потом все же поел. Нет и нет звонка! Я не верил, что выходной день может быть пожертвован им в нашу пользу, такого почти никогда не происходило. Но нет! Уже было поздно, я разделся, лег в постель. Вдруг звонит мне Маленков: “Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать туда. Я звоню тебе и известил Берию и Булганина. Отправляйся прямо туда”»[141].

События вокруг роковой сталинской болезни в начале марта 1953 года развивались быстро. Верхушка была уже готова к такому исходу. Из воспоминаний Жукова, в которых он колоритно обрисовывает обстановку тех дней:

«Шел март месяц 1953 года. Я только что вернулся в Свердловск с тактических учений войск округа. Начальник секретариата доложил мне: только что звонил по “ВЧ” Министр Обороны Булганин и приказал ему позвонить. (Н. А. Булганин в это время был заместителем председателя Совмина СССР. — Е. Ш.)

Я сейчас же соединился с Булганиным. Он сказал мне: “Завтра утром вам нужно быть в Москве”. Я попытался выяснить цель вызова, Булганин ответил: “Прилетишь — узнаешь”. Что за спешка, думалось мне.

…Булганина я застал в его кабинете. Он был одет в шинель и разговаривал по кремлевскому телефону.

Я представился, как положено военному человеку. Булганин сказал: “Сегодня состоится пленум ЦК. Вам нужно быть сегодня на пленуме. Я тороплюсь в Кремль”. Протянув руку, он быстро вышел из кабинета на машину.

…В назначенный час участники пленума ЦК заняли места в Свердловском зале. Минут через пятнадцать-двадцать появился Президиум ЦК. Открывая пленум, Н. С. Хрущев сказал: “Настоящий пленум созван в связи с тяжелой болезнью товарища Сталина. По состоянию здоровья он, видимо, не сможет скоро вернуться к руководству партией и государством.

Обсудив создавшееся положение, Президиум ЦК выносит на ваше рассмотрение ряд неотложных вопросов по улучшению структуры министерств, центральных государственных учреждений и персональных назначений”.

Первым секретарем ЦК была предложена кандидатура Хрущева. Председателем Совета Министров названа кандидатура Маленкова. Министерство Внутренних дел объединится с Министерством Государственной Безопасности. В связи с этим Министром Внутренних дел названа кандидатура Берия. Министром Обороны оставался Булганин. Первым заместителем Министра Обороны была рассмотрена и утверждена моя кандидатура. <…>

Перед вступлением на должность первого заместителя министра у меня состоялся большой разговор с Булганиным. Он начал с того, что “в прошлом между нами не все было гладко”, но в этом лично он якобы не был виноват. Над прошлым надо поставить крест и начать работу на здоровых дружеских началах, этого, мол, требуют интересы обороны страны, что якобы он первый предложил мою кандидатуру.

Я сказал Булганину, что “Вы, Николай Александрович, сделали много неприятностей для меня, подставляя под удары Сталина, но я в интересах дела все это хочу предать забвению, и, если Вы искренне хотите дружной работы, давайте забудем о прошлых неприятностях”.

Когда Хрущев докладывал пленуму предложения Президиума ЦК о мерах упрощения управления государством и о кандидатах на руководящие государственные посты, создавалось вполне определенное впечатление, что Сталина уже как будто не существует в живых, что он никогда больше не встанет во главе партии и государства.

В конце заседания пленума был объявлен бюллетень о состоянии здоровья Сталина, из которого было видно, что Сталин доживает последние дни своей жизни, он все еще не приходил в сознание.

Всматриваясь в лица членов Президиума ЦК, я делал следующие выводы о их теперешнем отношении к Сталину: Молотов — был серьезно задумчив и, видимо, тревожно переживал события; Ворошилов — выглядел явно растерянным. <…> Маленков, Хрущев, Берия и Булганин были в приподнятом настроении и, видимо, лучше других знали о скорой кончине Сталина. Их суждения и критика государственных порядков, существовавших при Сталине, говорили о том, что они на 100 % уверены в скорой смерти Сталина, а потому уже не боялись высказать своего мнения, как это бывало при Сталине.

Берия сидел рядом с Булганиным и заметно старался придать своему лицу доброжелательное выражение. При внимательном наблюдении, хотя его глаза и были прикрыты очками, все же в них можно было рассмотреть хищность и холодную жестокость. Всем своим видом и развязностью он, видимо, старался подчеркнуть и дать понять: “хватит, мол, сталинских порядков, натерпелись при Сталине, теперь у нас все будет по-иному”.

Я хорошо знал Берия, видел его хитрое угодничество Сталину и готовность в любую минуту убрать с дороги Сталина всех тех, кто был неугоден Сталину, а теперь он корчил из себя настоящего большевика-ленинца. Противно было смотреть на этот маскарад.

Булганин, как всегда, был на высоте подхалимства и приспособленчества. То он подойдет к одному, то к другому. Одному слащаво улыбается, другому крепко руку пожмет. Хрущеву он то и дело бросал реплику: “Правильно, Никита Сергеевич, правильно. Это давно следовало провести в жизнь”. <…>

Несмотря на то, что Сталин поступал со мной недобросовестно после Великой Отечественной войны, лично я искренне жалел и ценил его за ту гигантскую работу, которую он провел после Ленина и в годы Отечественной войны»[142].

Светлана Аллилуева, дочь вождя, вспоминала то время в своих «Письмах к другу»:

«Это были тогда страшные дни. Ощущение, что что-то привычное, устойчивое и прочное сдвинулось, пошатнулось, началось для меня с того момента, когда 2-го марта меня разыскали на уроке французского языка в Академии общественных наук и передали, что “Маленков просит приехать на Ближнюю”. (Ближней называлась дача отца в Кунцеве, в отличие от других, дальних дач.) Это было уже невероятно — чтобы кто-то иной, а не отец, приглашал приехать к нему на дачу…

Я ехала туда со странным чувством смятения. Когда мы въехали в ворота и на дорожке возле дома машину остановили Н. С. Хрущев и Н. А. Булганин, я решила, что все кончено… Я вышла, они взяли меня под руки. Лица обоих были заплаканы. “Идем в дом, — сказали они, — там Берия и Маленков тебе все расскажут”. В доме — уже в передней — было все не как обычно; вместо привычной тишины, глубокой тишины, кто-то бегал и суетился. Когда мне сказали, наконец, что у отца был ночью удар и что он без сознания — я почувствовала даже облегчение, потому что мне казалось, что его уже нет. Мне рассказали, что, по-видимому, удар случился ночью, его нашли часа в три ночи лежащим вот в этой комнате, вот здесь, на ковре, возле дивана, и решили перенести в другую комнату на диван, где он обычно спал. Там он сейчас, там врачи, — ты можешь идти туда. Я слушала, как в тумане, окаменев. Все подробности уже не имели значения. Я чувствовала только одно — что он умрет. <…>

Все старались молчать, как в храме, никто не говорил о посторонних вещах. Здесь, в зале, совершалось что-то значительное, почти великое, — это чувствовали все — и вели себя подобающим образом. Только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить, и как бы недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания, или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть “самым верным, самым преданным” — каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал… В последние минуты, когда все уже кончалось, Берия вдруг заметил меня и распорядился: “Уведите Светлану!” На него посмотрели те, кто стоял вокруг, но никто и не подумал пошевелиться. А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: “Хрусталев! Машину!” Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца — которого вообще-то трудно было обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца и посмеивался при этом в кулак, — для меня несомненно. И это понимали все “наверху”… Сейчас все его гадкое нутро перло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не я одна, — многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в тот момент, когда умирает отец, ни у кого в России не было в руках большей власти и силы, чем у этого ужасного человека. <…> Все стояли вокруг, окаменев, в молчании, несколько минут, — не знаю сколько, — кажется, что долго. Потом члены правительства устремились к выходу, — надо было ехать в Москву, в ЦК, где все сидели и ждали вестей. Они поехали сообщить весть, которую тайно все ожидали. Не будем грешить друг против друга — их раздирали те же противоречивые чувства, что и меня, — скорбь и облегчение…

Все они (не говорю о Берия, который был единственным в своем роде выродком) суетились тут все эти дни, старались помочь и, вместе с тем, страшились — чем все окончится? Но искренние слезы были в те дни у многих — я видела там в слезах и К. Е. Ворошилова, и Л. М. Кагановича, и Г. М. Маленкова, и Н. А. Булганина, и Н. С. Хрущева. Что говорить, помимо общего дела, объединявшего их с отцом, слишком велико было очарование его одаренной натуры, оно захватывало людей, увлекало, ему невозможно было сопротивляться. Это испытали и знали многие, — и те, кто теперь делает вид, что никогда этого не испытывал, и те, кто не делает подобного вида. Все разошлись. Осталось на одре тело, которое должно было лежать здесь еще несколько часов, — таков порядок. Остались в зале Н. А. Булганин и А. И. Микоян, осталась я, сидя на диване у противоположной стены. Погасили половину всех огней, ушли врачи. Осталась только медсестра, старая сиделка, знакомая мне давно по кремлевской больнице. <…>

Подъехал белый автомобиль к самым дверям дачи, — все вышли. Сняли шапки и те, кто стоял на улице, у крыльца. Я стояла в дверях, кто-то накинул на меня пальто, меня всю колотило. Кто-то обнял за плечи, — это оказался Н. А. Булганин. Машина захлопнула дверцы и поехала. Я уткнулась лицом в грудь Николаю Александровичу и, наконец, разревелась. Он тоже плакал и гладил меня по голове. Все постояли еще в дверях, потом стали расходиться»[143].