Зимой 1942 года Ставка Верховного главнокомандования отправляет Булганина на Северо-Западный фронт в качестве члена Военного совета Северо-Западного направления. Задача фронта: не допустить возможного прорыва гитлеровцев с севера на Москву, а сверхзадача — прорвать блокаду Ленинграда, разорвать вражеское кольцо, в котором оказалась колыбель революции. Город Ленина безжалостно подвергался огневым налетам врага, но самым страшным были голод, холод и жертвенная гибель мирных жителей.

Командующий фронтом генерал-лейтенант П. А. Курочкин и начальник штаба генерал-майор Н. Ф. Ватутин, с одной стороны, могли порадоваться такому влиятельному штабному кадру, как Булганин, он умел «выбивать» ресурсы из Ставки, но, с другой стороны, инициативы Булганина по проведению военных операций стали их раздражать. Выходило, что от него выгоды больше, чем проку. Он, казалось бы, являлся представителем Ставки, но решений никаких самостоятельно принимать не мог, мог только вмешиваться в решения командующего и начальника штаба. А еще Булганин становился, по сути, лишним промежуточным звеном между Ставкой и командованием фронта.

Положение Булганина на этом фронте было особенным. Это понятно даже из докладов командующего фронтом в Ставку.

«Из доклада командующего войсками Северо-Западного фронта № 953 Верховному Главнокомандующему плана разгрома демянской группировки противника

24 января 1942 г.

01 ч 42 мин

Докладываю план разгрома демянской группировки противника.

Выполнению главной задачи — т. е. наступлению армий Северо-Западного фронта на запад — должно предшествовать уничтожение демянской группировки противника во взаимодействии с 3-й ударной армией Калининского фронта.

Считаю, что для разгрома демянской группировки сил 34-й армии недостаточно и необходимо в связи с этим привлечь для выполнения этой задачи 1-й гвардейский стрелковый корпус. <…>

Одновременно с операцией по окружению и уничтожению демянской группировки продолжать выполнение задачи по уничтожению противника в районе Старой Руссы с более глубоким обходом Старой Руссы, для чего: при выходе 1-го гвардейского стрелкового корпуса в район Анишино, Крюково, Киево две стрелковые бригады этого корпуса направляются в обход Старой Руссы с юга с целью содействия 11-й армии по захвату Старой Руссы, обеспечения действий корпуса с запада и создания ему исходного плацдарма для последующего наступления на запад.

После разгрома демянской группировки противника 34-я армия и 1-й гвардейский стрелковый корпус будут использованы в общем наступлении на запад, план которого будет представлен дополнительно.

КУРОЧКИН

ВАТУТИН

С проектом согласен БУЛГАНИН»[79].

(ЦАМО. Ф. 48а. Оп. 1100. Д. 40. Л. 37–39.)

Как видно из документа, с Булганиным он согласован. И это не единственный документ, их немало. Он на этом фронте — представитель Ставки. Таким образом, он отдельно от командования рассматривает документы. Естественно, на этом этапе у него возникали и вопросы, и сомнения, и собственные предложения, которые приходилось с ним «утрясать» командованию фронтом. Не всегда это было гладко.

Скорее всего, на Булганина кто-то из руководства фронта пожаловался, потому что 5 мая 1942 года его вернули на прежнее место службы — Западный фронт. В августе 1942 года Жуков передал командование Западным фронтом Коневу. Так Булганин во второй раз оказался в связке с Иваном Степановичем. Здесь Николай Александрович также чувствует себя уже военачальником, а не только партийно-политическим служакой, и также портит отношения с Коневым. И с другими…

13 июля 1942 года К. К. Рокоссовского назначили командующим войсками Брянского фронта. А на его место на Западном фронте на пост командующего 16-й армией назначили генерал-лейтенанта И. X. Баграмяна.

«На следующий день выехали на передовую, — пишет в своих воспоминаниях генерал А. А. Лобачев. — Изучая местность, командующий армией обратил внимание на невыгодную позицию, занимаемую стрелковой бригадой. Выдвинувшись вперед во время последних наступательных боев, она находилась теперь на выступе, связанном с другими нашими соединениями узким проходом. Ей ежедневно угрожала опасность быть отрезанной противником.

— Мышеловка! — коротко заключил Баграмян.

Посоветовавшись, решили отвести бригаду на более выгодный рубеж, спрямив здесь линию обороны. Командующего фронтом (Г. К. Жукова. — Е. Ш.) на месте не оказалось, и я связался с членом Военного совета фронта.

Н. А. Булганин не захотел слушать наши доводы: “Держать любыми силами, ни пяди земли не отдавать врагу. Как я буду товарищу Сталину докладывать, что шестнадцатая армия без боя немцам советскую территорию сдает?”

— Ну что же. Приказано держать любыми силами, будем держать любыми силами, — сказал Баграмян. — Оставим на высотке усиленный батальон!

Противник не преминул воспользоваться случаем и захлопнул “мышеловку”. Батальон временно оказался в окружении, пришлось его выручать с помощью танков. Мы получили по выговору.

— Вот видите, первый блин получился комом, — говорил новый командующий.

— Зато бригада цела, — заметил я»[80].

Довольно забавную историю, связанную, по тем трагическим временам, в общем-то с пустяками, с пьесой, рассказывает в своей книге К. М. Симонов, — но история, как оказалось, повлияла на военных с большими звездами на погонах. А одним из действующих лиц в этой драматургии оказался и Булганин. Симонов пересказывает интригу, которую поведал ему Конев, неожиданно вызванный в Ставку:

«Я был тогда на Калининском фронте. Взял самолет, прилетел в Москву. Являюсь к Сталину. У него Жуков и, уже не могу вспомнить, кто-то еще из нашего брата. Сталин с места в карьер спрашивает меня:

— Пьесу Корнейчука “Фронт” в “Правде” читали?

— Читал, товарищ Сталин.

— Какое ваше мнение?

— Очень плохое, товарищ Сталин.

— Почему плохое?

Чувствую, что попадаю не в тон настроения, но уже начал говорить — говорю дальше. Говорю, что неправильно, вредно так высмеивать командующего фронтом. Если плохой командующий, в вашей власти его снять, но когда командующего фронтом шельмуют, высмеивают в произведении, напечатанном в “Правде”, это уже имеет не частное значение, речь идет не о ком-то одном, это бросает тень на всех.

Сталин сердито меня прервал:

— Ничего вы не понимаете. Это политический вопрос, политическая необходимость. В этой пьесе идет борьба с отжившим, устарелым, с теми, кто тянет нас назад. Это хорошая пьеса, в ней правильно поставлен вопрос»[81].

Конев, конечно, не знал, что Сталин самолично пьесу «Фронт» Александра Корнейчука отредактировал и одобрил для публикации в газете «Правда». Есть мнение, что и заказал эту пьесу Корнейчуку сам Сталин.

В основе пьесы противостояние между двумя поколениями командиров: старшим, которое сформировалось еще в Гражданскую войну, и молодым, которое получило боевой опыт в Великой Отечественной. Главный представитель старшего поколения, командующий фронтом Горлов, отстал от новейших требований, воюет по старинке, его войска терпят поражения. Командующий армией Огнев — молодой образованный генерал — идет наперекор воле Горлова и одерживает победу. Командование смещает Горлова и назначает Огнева командующим фронтом.

После публикации в «Правде» пьеса была поставлена в 221 театре страны, в том числе: в 1942 году в Театре имени Е. Б. Вахтангова, Малом театре, Театре имени Ленинского комсомола. Пьеса в общем-то лобовая, публицистическая, с «картонными» персонажами: новое поколение образованных в военном отношении военачальников противостоит и, конечно, побеждает стариков-ретроградов с опытом кавалерийских атак.

А тем временем шел 1942 год! В разгаре Сталинградская битва. И разумеется, не только Конев, но и многие — думается, большинство военачальников — были изумлены: зачем в эту пору изображать самодурство и невежество во фронтовом штабе?

Для чего Сталину потребовалась эта заурядная драматургическая стряпня? Вот зачем: ретрограды военачальники, дескать, воевать не умеют. Вот, мол, они и «проморгали» начало войны, неумелыми действиями на фронте принесли в жертву миллионы людей. С них и стоит спросить народу за жуткие поражения в начале войны… Новое поколение им, дескать, покажет, как надо воевать…

«…Я сказал, что, по-моему, в пьесе много неправды, — продолжает Конев… — Тут Сталин окончательно взъелся на меня:

— Ну да, вы Огнев! Вы не Огнев, вы зазнались. Вы уже тоже зазнались. Вы зарвались, зазнались. Вы военные, вы все понимаете, вы все знаете, а мы, гражданские, не понимаем. Мы лучше вас это понимаем, что надо и что не надо.

Он еще несколько раз возвращался к тому, что я зазнался, и пушил меня, горячо настаивая на правильности и полезности пьесы Корнейчука.

…Однако — и это характерно для Сталина — потом он дал указание: всем членам Военных советов фронтов опросить командующих и всех высших генералов, какого они мнения о пьесе Корнейчука. И это было сделано. В частности, Булганин разговаривал у нас на фронте с командующим артиллерией Западного фронта генералом Камерой. Тот ему резанул со всей прямотой: “Я бы не знаю что сделал с этим писателем, который написал эту пьесу. Это безобразная пьеса, я бы с ним разделался за такую пьесу”. Ну, это, разумеется, пошло в донесение, этот разговор с Камерой.

В следующий мой приезд в Москву Сталин спрашивает меня, кто такой Камера. Пришлось долго убеждать его, что это хороший, сильный командующий артиллерией фронта с большими заслугами в прошлом, таким образом отстаивать Камеру. Это удалось сделать, но, повернись все немного по-другому, отзыв о пьесе Корнейчука мог ему дорого обойтись»[82].

Опрос военных по поводу пьесы — полная глупость. Офицеры должны читать эту чушь? В войсках не хватает личного состава, вооружения, техники, продовольствия, обмундирования, а им подсовывают чепуху какого-то Корнейчука!

Все же увлечение Сталина художественной литературой, на мой взгляд, отнюдь не является его сильной стороной. Ходить дюжину раз в театр на одну и ту же постановку, прочитывать почти все выходящие в стране романы… — ладно бы в мирное, сытое время… А тут земля горит под ногами… Впрочем, увлечение искусством — черта многих диктаторов; вероятно, им это льстило: вот, дескать, какие они умные, даровитые, чуткие — и стихи любят, и музыку ценят, и живопись понимают, не пуста, дескать, у них натура… Напротив, чаще всего это было попыткой скрыть свою ущербность.

По-моему, многие политические лидеры СССР переоценивали значение и влияние искусства на жизнь граждан. Именно искусства, а не средств массовой информации. Ведь политизированные художнические поделки имеют ничтожное значение. Равно как и угоднические, неискренние творения.

…Незавидная миссия выпала Булганину в ту пору: исследовать мнение военных о пьесе. Смалодушничал Николай Александрович, когда доложил истинную оценку боевого генерала до вождя. Разве не мог Булганин написать обтекаемо, мол, мнение противоречивое: по словам генерала, что-то автору удалось, а вот что-то хотелось бы видеть в ином свете… За какую-то чепуху талантливому генералу могли голову снести. Но так написать Булганин не мог! Сам говорил: «Таковы были нравы». А во-вторых, Булганин был поставлен Хозяином бдить и «доносить» даже мелочи.

За готовность потрафить любым слабостям вождя недолюбливали не только Булганина, но и других членов военных советов. Того же кровожадного Мехлиса, который и сам подаст на Булганина донос.

Конев и до этого был невысокого мнения о члене Военного совета своего фронта, но оно еще более укрепилось после случая с донесением Булганина Сталину о генерал-лейтенанте артиллерии Камере. А потом и вовсе Иван Степанович лишился фронта и, как он считает, не без участия Булганина.

Из воспоминаний И. С. Конева:

«Зимой 1943 года я был снят Сталиным с командования Западным фронтом в обстоятельствах, при которых я не мог считать это решение справедливым. Как командующий фронтом я получил целый ряд настороживших меня сведений о том, что немцы предполагали совершить отход с того выступа, который они тогда занимали перед Москвой.

…У меня сложилось впечатление, что мое снятие с фронта не было прямым следствием разговора со Сталиным. Этот разговор и мое несогласие были, что называется, последней каплей. Очевидно, решение Сталина было результатом необъективных донесений и устных докладов со стороны Булганина, с которым у меня к тому времени сложились довольно трудные отношения. Сначала, когда я вступил в командование фронтом, он действовал в рамках обязанностей члена Военного совета, но последнее время пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями, недостаточно разбираясь для этого в военном деле. Я некоторое время терпел, проходил мимо попыток действовать подобным образом, но в конце концов у нас с ним произошел крупный разговор, видимо, не оставшийся для меня без последствий»[83].

Догадка Ивана Степановича о причастности Булганина к его освобождению от должности получила подтверждение довольно скоро. Сталин в 1943 году провел совещание с членами военных советов фронтов, на котором специально рассматривались вопросы, связанные с их взаимоотношениями с командованием фронтами. Сталин признал снятие Конева ошибочным, а отношение члена Военного совета к командующему неправильным. Правда, Конев не остался без должности: сперва он становится командующим Северо-Западным фронтом, а летом 1943 года — командующим Степным фронтом.

Булганин же остается на своей должности уже при новом командующем, которого хорошо знал, — бывшем начальнике штаба Западного фронта генерале армии В. Д. Соколовском.

В литературе о войне и Верховном главнокомандующем некоторые историки «смаковали» такое положение: дескать, Сталин боялся выезжать на фронт, опасался покидать Москву, и лишь однажды, в августе 1943 года, выбрался на четыре дня в прифронтовую зону в район Гжатска и Ржева, где уже не происходило никаких боевых действий и до линии фронта было от 130 до 160 километров.

И все же это была не единственная поездка Сталина на фронт. (Возможно, о некоторых поездках мы узнаем только тогда, когда будут рассекречены все материалы той поры.) Пока же известно, что во время обороны Москвы в 1941 году Сталин трижды посещал фронт. И во всех поездках помимо охраны его сопровождал или с ним встречался, наряду с другими военными, Булганин.

Первый раз Сталин выехал на Западный фронт в июле 1941 года. Там на малоярославском направлении создавалась мощная Можайская линия обороны. Он осмотрел первый пояс линии обороны, проходившей по линии Серпухов — Солнечногорск — Звенигород, на которую должны были выдвигаться резервы Ставки для обороны Москвы. Встретившись с командованием фронта и армий, он детально обсуждал с ними дислокацию войск и план обороны Москвы.

В первых числах октября 1941 года Сталин и Булганин в сопровождении охраны ночью выезжали на Малоярославскую и Волоколамскую линию обороны, осматривали в отдельных местах ее укрепления.

По воспоминаниям начальника охраны Сталина генерала Власика, однажды в небе над их головами завязался бой между советскими и немецкими истребителями. Сталин вышел из машины и наблюдал за боем, когда вокруг в мокрую траву падали и шипели как змеи раскаленные осколки. Верховный стал с интересом их рассматривать, а потом со смешком заметил: «Шипят, вот фашистское отродье». Начальник охраны Власик стал уговаривать Сталина уйти в укрытие, а тот отвечал с иронией: «Не беспокойтесь, наша пуля мимо нас не пролетит»[84].

Сколько тут «художественного вымысла» — определять не берусь, но ни с того ни с сего вряд ли бы появились такие слова и иллюстрации к ним.

В середине ноября 1941 года Сталин выезжал в 16-ю армию Рокоссовского, чтобы посмотреть в действии установки «Катюша». И также в поездке с ним, среди других военных и охраны, находился Булганин. Эта поездка Сталина действительно была опасной, поскольку немцы охотились за этими установками залпового огня и предпринимали меры для их захвата.

А теперь самая известная поездка Сталина в прифронтовую полосу. Мне довелось побывать в том маленьком омузеенном домике в деревне Хорошево подо Ржевом, где останавливался Сталин в начале августа 1943 года, встречаясь с руководством Калининского фронта. Этот дом знаменит еще тем, что там Сталин распорядился подготовить приказ о первом орудийном салюте в честь взятия Орла и Белгорода.

И. А. Серов в своих дневниках — о поездке И. В. Сталина:

«В августе 1943 года меня вызвал в Кремль Верховный главнокомандующий Сталин. Примерно в 3 часа ночи, когда я явился, он посмотрел на меня, улыбнулся, затем, поздоровавшись, сказал: “Я собирался ехать на Западный фронт к Соколовскому и на Калининский к Еременко, с тем чтобы ознакомиться на месте с дальнейшими наступательными действиями войск и подтолкнуть Еременко к более активным действиям. <…>

Руководство охраной и организацией поездки возлагается на вас. Весь маршрут по фронтам я скажу вам потом. Сейчас надо вам выехать в Гжатск и подготовить домик для ночлега и место, где кушать. Завтра утром встречайте наш поезд. Все ясно?” Я говорю: ясно. И добавил: “Об этом никто не должен знать, в том числе и нач[альни]к Управления охраны генерал Власик”»[85].

Существует мнение, что вождь, вероятно, хотел схитрить, оставив Власика в Москве. Все знали: где Власик, там и вождь…

«Приехал в Гжатск. Его недавно освободили от фашистов. Кое-где появляются женщины с детьми и старики. Мужчины все были призваны в армию, как только освободили город. Присмотрел на окраине небольшой домик. <…>

После этого я недолго ждал на станции приезда Сталина, он в назначенное время приехал спецпоездом в Гжатск.

Вместе с ним в прицепном вагоне приехали 75 человек охраны под видом ж/д служащих. Все в штатском. Я думал, что взятая охрана согласована со Сталиным.

…По первоначальному плану, как мне сказал т. Сталин, он должен был ночевать в Гжатске. Потом слышал, как он говорил по ВЧ с Соколовским В. Д. — ком[андую]щим Западным фронтом, назвав себя Ивановым (его псевдоним). После этого он передумал и говорит мне: “Сейчас вам надо выехать в район Штаба Зап[адного] фронта (Юхнов) и в лесу найти несколько домиков, где стоял штаб фронта, который теперь продвинулся вперед. Там будем ночевать”»[86].

Не только Сталин взял себе псевдонимы (Васильев, Иванов), но и многие военачальники их имели, к примеру: Г. К. Жуков — Константинов, Юрьев; И. С. Конев — Степанов, Степин; К. К. Рокоссовский — Костин, Донцов; удостоился псевдонима и Н. А. Булганин, он кодировался под именем Николин.

«…Быстро нашел в лесу домики, к счастью, там осталась фронтовая ВЧ-станция.

…Т. Сталин увидел ВЧ и сразу же стал звонить т. Соколовскому, чтобы приехал и доложил обстановку на фронте. Потом мне сказал, чтобы в соседней комнате поставил бутылку вина и фруктов. У нас это было с собой.

Через несколько минут подъехали Соколовский и Булганин. Я подошел к Булганину и спрашиваю: у тебя, Николай Александрович, продукты есть, а то нечем кормить т. Сталина, наша машина заблудилась. Оказалось, что он только что получил продукты из Москвы. Я тут же забрал их у него и отдал их Ефимову изготовить обед.

Пока Сталин, Соколовский и Булганин совещались, я размышлял сам с собой, что все-таки т. Сталин мнительный человек, мало кому верит, все проверяет, так нельзя жить. Ему, должно быть, нелегко. Я почему-то подумал, что он, из Москвы уезжая, не сказал членам Политбюро, куда едет. Почему?

Доклад Соколовского длился не особенно долго. Вышли навеселе. Бутылочку “Цинандали” выпили. Я их проводил. Когда шли к машинам, Соколовский и Булганин наперебой мне рассказывали, как хорошо к ним отнесся т. Сталин. Обсудили план дальнейшего наступления войск в августе»[87].

Несколько иной взгляд на ту же встречу и действующих со Сталиным лиц излагает Н. Н. Воронов, маршал артиллерии:

«3 августа ни с того ни с сего нас вызвали в Юхнов. От фронта это было уже далековато, и ехать нам пришлось порядочное время, хотя и гнали машины вовсю. Наконец добрались до красивой рощи, где среди деревьев приютились деревянные постройки. Нас встретил генерал и повел к небольшому домику. Вошли в комнату — и увидели Сталина.

Казалось, намеренно выбрали самое неприглядное помещение. Посреди избы красовался убогий, наспех сколоченный деревянный стол, державшийся вместо ножек на двух крестовинах, скрепленных перекладиной. Возле него две столь же грубые скамейки. На подоконнике стоял телефон, провода которого через форточку выходили на улицу.

Генерал Камера мне шепнул:

— Ну и обстановочка! (Выходит, Сталин мог познакомиться напрямую с генералом, который критиковал пьесу «Фронт». — Е. Ш.)

“Специально, чтобы на фронтовую больше походила”, — мелькнула мысль.

Сталин, прежде всего, поинтересовался, далеко ли отсюда командный пункт фронта. Затем приказал познакомить с обстановкой.

Мы развернули карты и стали докладывать о противнике, о своих войсках. Соколовский стал было излагать замысел и задачи предстоящей наступательной операции, но Сталин его перебил:

— Деталями заниматься не будем…

Многих удивлял этот секретный выезд Верховного в Юхнов. Зачем надо было ехать столько километров по дороге, развороченной танками и тракторами, местами ставшей непроезжей, и остановиться в городке, далеко отстоявшем от фронта? Видеть он отсюда ничего не мог, ни с кем, кроме нас, здесь не встречался. Связаться отсюда с фронтами было куда сложнее, чем из Москвы. Странная, ненужная поездка…»[88]

Воронов даже мимоходом не упоминает имени Булганина. Впрочем, во всей его книге мемуаров Булганин им ни разу не упомянут, но сказано много хвалебных слов в адрес другого члена Военного совета — Хрущева. Книга Воронова вышла в Воениздате в начале 1960-х годов — это все объясняет: Хрущев на вершине власти, Булганин — забытый всеми пенсионер.

Воронов также добавляет достаточно много действующих лиц при этой встрече Сталина с руководством Западного фронта. Почему Серов, который был в поездке начальником охраны (он, видимо, и был тем генералом, который их встречал, по словам Воронова), их не разглядел, в том числе генерала Камеру, остается загадкой. Да и нигде не упомянут Берия. Историк Волкогонов утверждал, что в поездке Сталина сопровождал Берия. Но ни Серов, ни Воронов о нем ни слова. А ведь такую фигуру не заметить нельзя…

В благостном настроении вышли от Сталина, который приехал проведать Западный фронт, командующий фронтом Соколовский и член Военного совета Булганин. Впереди между тем их ждали очень жестокие кровопролитные бои за Смоленск. Наступлением на Смоленск войска Западного фронта и Калининских фронтов помогали успешно завершить другим фронтам Курскую битву, которая, как известно, заложила коренной перелом в войне.

Позднее, уже после войны, в 1949-м, будучи министром обороны, Булганин в горячке угодливости так обрисует приезд Сталина на Западный фронт:

«Товарищ Сталин лично руководил всем ходом каждой операции…

Для проверки на месте готовности войск к проведению назначенной операции товарищ Сталин лично выезжал на фронты. Перед началом Смоленской операции он прибыл на Западный фронт. Товарищ Сталин по прибытии на командный пункт фронта проверил готовность командования фронта и войск к операции, дал исчерпывающие и предельно ясные указания по расстановке сил, обеспечению их авиацией, танками, артиллерией и всеми другими средствами усиления и снабжения»[89].

…Однако не все шло гладко на Западном фронте. Ставка требовала наступать. А после освобождения Смоленска наступательные операции с целью захвата Орши и Витебска проваливались одна за другой.

В декабре 1943 года Булганина на посту члена Военного совета Западного фронта сменил генерал-лейтенант Мехлис. Он, как обычно, ехал по велению Верховного с целью «разобраться», «доложить», «выявить» виновников.

А генерал-лейтенант Булганин отправлялся к новому месту службы — членом Военного совета 2-го Прибалтийского фронта под командованием генерала армии М. М. Попова.

«ПРИКАЗ СТАВКИ ВГК № 00144

О ПЕРЕМЕЩЕНИИ ЧЛЕНОВ ВОЕННЫХ СОВЕТОВ 2-го ПРИБАЛТИЙСКОГО И ЗАПАДНОГО ФРОНТОВ

15 декабря 1943 г.

01 ч 10 мин

1. Генерал-лейтенанта Мехлиса Л. З. освободить от обязанностей члена Военного совета 2-го Прибалтийского фронта и назначить членом Военного совета Западного фронта.

Тов. Мехлису прибыть на место новой службы не позже 16.12.

2. Для усиления 2-го Прибалтийского фронта назначить генерал-лейтенанта Булганина Н. А. членом Военного совета 2-го Прибалтийского фронта, освободив его от обязанностей члена Военного совета Западного фронта. Тов. Булганину прибыть на место новой службы не позже 16.12.

Ставка Верховного Главнокомандования

И. СТАЛИН

А. АНТОНОВ»[90].

(ЦАМО. Ф. 148а. Оп. 363. Д. 143. Л. 308.)

Мехлису поручили разобраться. Он, конечно, и разобрался. И сам попал «под разбор», ибо получил наряду с Булганиным выговор.

Доносы, или донесения, Мехлиса привели к тому, что на Западный фронт в начале апреля 1944 года выехала чрезвычайная комиссия Ставки, возглавлял которую член Государственного Комитета Обороны, секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков. В комиссию входили также: член ЦК генерал-полковник А. С. Щербаков, представители Генерального штаба — генерал-полковник С. М. Штеменко, генерал-лейтенант Ф. Ф. Кузнецов, генерал-лейтенант А. И. Шимонаев.

После работы комиссии были приняты меры взыскания: командующего фронтом В. Д. Соколовского сняли с должности, при этом все равно отправили на очень ответственную и высокую должность — начальником штаба 1-го Украинского фронта. Булганину вкупе с Мехлисом объявили выговор.

По заключению комиссии, сложившееся положение на фронте стало результатом неудовлетворительного руководства со стороны командующего фронтом, а также бывшего и действовавшего членов Военного совета генерал-лейтенанта Булганина и генерал-лейтенанта Мехлиса.

Мало того, другим решением Булганина отстранили от должности и члена Военного совета 2-го Прибалтийского фронта.

Положение с наступательными операциями там тоже хромало. К тому же представитель Генштаба генерал-полковник Штеменко, который был в составе комиссии по Западному фронту, в начале 1944 года разбирался с неудачами и 2-го Прибалтийского фронта. Он готовил вместе с другими представителями Ставки донесение Сталину, в котором говорилось о скромных результатах наступления и больших потерях наших войск.

В итоге все вылилось в сцену, которая описана у А. И. Еременко:

«Было около 2-х часов пополудни, когда мы приехали в Богданово. Машина остановилась около пятистенной колхозной избы, рубленной из добротного сосняка, здесь располагался пункт управления командующего фронтом. Вскоре сюда пришли вызванные дежурным командующий фронтом М. М. Попов и член Военного совета Н. А. Булганин.

С Маркианом Михайловичем Поповым мы встретились тепло. Нас связывали с ним воспоминания о совместной работе под Сталинградом, когда он в конце битвы был моим заместителем и командующим 5-й ударной армией. Булганин встретил меня холодно. Дело в том, что еще в период моего командования 4-й ударной армией в начале 1942 г., когда Булганин был представителем Ставки ВГК на Западном фронте, мы с ним как-то не поладили.

После обмена обычными приветствиями на вопрос Маркиана Михайловича: “С какими вестями приехали к нам?” — я подал ему решение ГКО. Прочитав документ, он молча передал его Булганину. Стоит ли говорить, как неприятно подействовало содержание этой бумаги на обоих генералов. Начавшийся было разговор наш оборвался. Булганин, не сказав ни слова, быстро вышел из избы. Маркиан Михайлович же, напряжением воли отбросив неприятное раздумье, спросил меня, что будем делать дальше? Я предложил встретиться в этом же помещении через пару часов, после этого пригласил к себе Сандалова, чтобы посоветоваться с ним о ближайшей работе и отдать необходимые распоряжения»[91].

Что же за документ передал М. М. Попову и Н. А. Булганину «гонец» в лице генерала армии А. И. Еременко?

«Подлежит возврату в секретариат ГКО (II часть)

Сов. секретно

Государственный Комитет Обороны

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 20 апреля 1944 года № ГКО-5689сс

О НЕДОСТАТКАХ В РАБОТЕ КОМАНДОВАНИЯ 2-го ПРИБАЛТИЙСКОГО ФРОНТА

Москва, Кремль

2-й Прибалтийский фронт под командованием генерала армии Попова М. М. за полгода своего существования с 12 октября 1943 года по 12 апреля 1944 года провел 14 армейских и фронтовых операций.

Все проведенные за эти полгода операции, несмотря на превосходство в силах над противником и затрату на них большого количества боеприпасов, существенных результатов не дали, и 2-й Прибалтийский фронт задач, поставленных перед ним Ставкой Верховного Главнокомандования, не выполнил.

Операция по преследованию противника, отходившего со Старо-Русского направления, в результате успешного наступления войск соседнего Ленинградского фронта, также была проведена неудовлетворительно. Отход противника своевременно обнаружен не был, соприкосновение с ним было утеряно, преследование велось вяло и медленно, что дало противнику возможность отходить планомерно, вывести свою технику, живую силу и закрепиться на заранее подготовленном рубеже.

Такое положение на 2-м Прибалтийском фронте явилось результатом неудовлетворительного руководства фронтом со стороны командующего фронтом генерала армии Попова и Члена Военного Совета фронта генерал-лейтенанта Булганина.

Генерал армии Попов и генерал-лейтенант Булганин не справились с руководством фронтом.

Командование фронтом, и в первую очередь командующий фронтом генерал армии Попов, не организует тщательной разведки противника. Только этим объясняется неожиданный, для командования 2-м Прибалтийским фронтом, и беспрепятственный уход противника из Старая Русса и Новосокольники.

Командование фронтом не знает степени готовности и возможностей своих войск и вследствие этого неправильно определяет возможные сроки начала операций, что приводит к неоднократным изменениям этих сроков, или же операции начинаются при явной неподготовленности войск.

В работе артиллерии 2-го Прибалтийского фронта имеют место крупнейшие недочеты, аналогичные отмеченным в докладе комиссии по Западному фронту, утвержденном Постановлением ГКО от 12 апреля 1944 года за № 5606сс.

Командование 2-го Прибалтийского фронта зазналось, критически к своим недостаткам и ошибкам не относится и уроков из этих ошибок не извлекает. Правдиво о положении дел на фронте Ставке Верховного Главнокомандования не докладывало и не докладывает, а своими неправдивыми докладами и постановкой задач войскам, не соответствующих директивам Ставки, по существу, вводит Ставку в заблуждение. (Это же явная промашка Булганина! — Е. Ш.)

Командование фронтом критики не терпит. Указания представителей Ставки и Генштаба на недостатки в работе командования фронтом встречает в штыки.

Исходя из вышеуказанного Государственный Комитет Обороны ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1 Генерала армии Попова М. М. снять с должности командующего 2-м Прибалтийским фронтом как не справившегося с командованием фронтом, и снизить его в звании до генерал-полковника.

2. Генерал-лейтенанта Булганина отстранить от должности Члена Военного Совета 2-го Прибалтийского фронта как не справившегося со своими обязанностями.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ»[92].

Николай Александрович получил нагоняй сразу дважды: за службу на Западном и 2-м Прибалтийском фронтах.

5 мая 1944 года Булганин был в кабинете Сталина, находился там почти три часа. Вероятнее всего, именно там в начале мая и определилась судьба попавшего, казалось бы, в опалу Булганина. Нет, опалы не было никакой! А пожурить чуток или проучить Сталин мог любого. А потом великодушно простить и дать новую должность. В этом отношении Сталин, вероятно, пришел к выводу, что после провала на службе провинившийся начинает работать с удвоенной силой и проколоться еще раз не хочет. Не всегда, однако, это работает и все же в каких-то обстоятельствах приносит пользу. Кнут и пряник — средства, испробованные веками.

Вождь о Булганине не забыл, не задвинул его, а дал возможность реабилитироваться…

11 мая 1944 года Булганин заходит всего на пять минут в кремлевский кабинет вождя — и он вновь на должности члена Военного совета фронта, на этот раз — 1-го Белорусского под командованием опять же своего «старого» знакомого генерала армии К. К. Рокоссовского.

Почему «старого»? Потому что их познакомил еще осенью 1941 года под Москвой маршал Тимошенко, а потом они все время пересекались по службе.

Интересный момент, с деталями… В 1965 году Жуков прочитает мемуары своего боевого товарища и бывшего командующего войсками Центрального фронта Рокоссовского, обнаружит там неточности. Он сразу же поймет природу этой забывчивости и напишет в письме Рокоссовскому:

«Описывая подготовку войск Центрального фронта к Курской битве, Вы написали о выдающейся роли Хрущева Н. С. в этой величайшей операции. Вы написали, что он приезжал к Вам на фронт и якобы давал мудрые советы, “далеко выходившие за рамки фронтов“. Вы представили в печати его персону в таком виде, что Хрущев вроде играл какую-то особо выдающуюся роль в войне. А этого-то, как известно, не было, и Вы это знали.

Как Вам известно, с Хрущевым приезжал и я. Напомню, что было на самом деле: был хороший обед, за которым Хрущев и Булганин крепко подвыпили. Было рассказано Хрущевым и Булганиным много шуток, анекдотов, а затем Хрущев уехал в штаб Воронежского фронта, а я остался во вверенном Вам фронте, где отрабатывались вопросы предстоящей операции с выездом в войска. Надеюсь, этого Вы еще не забыли»[93].

Тут, пожалуй, самое время вспомнить о приятеле Булганина — деятельном товарище Хрущеве. Вождь, к удивлению, много сердился на Хрущева, а крутых мер не принимал.

Вернемся в 1942 год. Из воспоминаний Я. Е. Чадаева:

«Вечером 18 июня 1942 г., когда я находился у Н. А. Вознесенского в связи с подведением экономических итогов первого года войны, позвонил кремлевский телефон. Вознесенский взял трубку и, обратившись ко мне, сказал, что меня просит зайти Булганин, который через час уезжает на фронт.

Полагаю, что моя запись этой встречи с Булганиным будет небезынтересной для полноты его характеристики. Тем более что речь в ней пойдет и о Н. С. Хрущеве.

Булганин, как и прежде, встретил меня тепло и приветливо. Только, видимо, забыл мое отчество и называл меня Яковом Еремеевичем. Он попросил меня помочь его помощнику В. И. Савкину решить ряд вопросов. Сам же Булганин вновь отбывает на фронт. Николай Александрович добавил:

— Был у товарища Сталина. Он чуть было не поручил мне одно деликатное дело.

Я тут же поинтересовался, что это за дело?

— По расследованию причин провала Харьковской операции. Поскольку тут дело касается Н. С. Хрущева, а мы с ним в какой-то мере приятели, я еле упросил товарища Сталина не давать мне этого поручения. Он долго не соглашался, а потом все-таки уважил мою просьбу. При разговоре со мной уж очень неодобрительно отзывался Верховный об этой операции, которая закончилась трагически с огромными для нас потерями. Неудача под Харьковом нанесла и большой моральный удар советским людям.

После некоторой паузы Булганин заговорил еще более откровенно:

— Тяжелый человек этот Никита Сергеевич. Все в его представлении всегда предельно просто — из невозможного сделать возможное. Худо ли, плохо ли, но эта операция была проведена по настоянию Военного совета Юго-Западного направления и фронта. Оказалось, что подготовляемое наступление наших войск не явилось неожиданным, внезапным для противника. Уже только это не могло гарантировать ее успешный исход. Одной из главных причин данной катастрофы, по мнению товарища Сталина, явилась явная недооценка Военным советом Юго-Западного направления сил врага. Эта ошибка усугублялась тем, что Военный совет направления проявил большое упорство, настаивая на своей правоте, хотя на заседании Ставки Верховного Главнокомандования, на котором присутствовали маршал С. К. Тимошенко и генерал И. X. Баграмян, и раздавались голоса, трезво оценивавшие реальную обстановку на харьковском направлении. И Ставка, видя настойчивость и решимость командования Юго-Западного направления, согласилась с его предложением разгромить имевшимися в его распоряжении силами и средствами харьковскую группировку противника и освободить весь промышленный район. Она доверилась докладу командования, опыту и авторитету маршала Тимошенко и многократным заверениям члена Военного совета Хрущева, считая, что “на месте виднее”. Если бы оценка была правильной и отражала действительное соотношение сил под Харьковом, Ставка ВГК приняла бы энергичные меры, чтобы усилить группировку наших войск и упредить удар врага. Все здесь обстояло бы по-иному.

— А кому же товарищ Сталин поручил миссию относительно Хрущева?

— Думаю, что он, наверное, никому не поручит. Дело в том, что товарищ Сталин всегда поддерживал Никиту Сергеевича. Некоторые соратники высказывали недовольство Хрущевым. Хотя товарищ Сталин соглашался с ними и, в частности, даже говорил о том, что Хрущев не может разбираться в статистических данных, не может анализировать их и оперировать ими, но, подчеркивал товарищ Сталин, нам приходится мириться с ним. Дело в том, что у нас в составе Политбюро ЦК только двое собственно из среды рабочих — это Хрущев и Андреев, ну, может, еще и Калинин.

Подумав немного, Булганин добавил:

— Мне кажется, именно эти соображения удержат товарища Сталина от принятия и на этот раз каких-либо крутых мер в отношении Хрущева. Ведь товарищ Сталин способен беспощадно критиковать любого руководителя, но в то же время ему хочется, чтобы человек понял свою ошибку, исправил ее…

Булганин тяжело вздохнул и глубоко задумался. Потом посмотрел на часы и сказал:

— Ну, мне скоро уже пора. Так я вас очень прошу помочь товарищу Савкину.

Я еще раз заверил Николая Александровича, что сделаю максимально возможное, и мы тепло попрощались…»[94]

Как видно из этого рассказа, Булганин отговорил вождя от назначения его быть «судильщиком» Хрущева — расследовать провал Харьковской операции, в которой роль Хрущева была огромной.

Во время войны в разных местах, по разным причинам Булганин и Хрущев, конечно, не раз пересекались. Отношения у них были приятельскими, но почему-то всегда с оговоркой… Вот и Хрущев в своих воспоминаниях той военной поры осторожно говорит об их приятельстве. Это было уже в Польше.

Н. С. Хрущев:

«…Была достигнута договоренность между Советским правительством и поляками, какие области отойдут к Польше, а какие войдут в состав СССР. Среди районов, отходивших к Польше, часть была населена украинцами. Украинцы, жившие там, очень болезненно переживали это известие, особенно на Хелмщине. Хелмщина была в составе Российского государства до Первой мировой войны, и там существовало сильное влияние русских. Население же там было украинское. Тогда уполномоченным, кем-то вроде посла при новом правительстве Польши, был Булганин. Поэтому когда я прилетал в Люблин, то всегда останавливался у Булганина. Ведь мы с ним приятели. Я ему предложил: “Давай поедем в Хелм”.

Поехали. Зашли в собор. Нас встретил священнослужитель, забитый такой человек. Мы были в генеральской форме, и он обратился к нам: “Вот, отдают Хелм Польше. Все соборы тут выстроены русскими, православными людьми. Теперь мы лишаемся всего”. Он не просил, а со слезами на глазах доказывал, что это неправильно, что это несправедливо. Он хотел объединения с Советским Союзом, с Россией, чтобы сохранить православную церковь, чтобы собор не был приспособлен католиками под костел. Мы же просто посмотрели и уехали. Мы ведь уже знали, что этот вопрос решен, а вступать с ним в спор мы тоже не хотели.

Когда я побывал в Люблине, я в первый раз увидел те печи, в которых фашистами сжигались трупы заключенных. Там не Освенцим, там другой лагерь, но и в нем стояло несколько печей. Мы приехали с Булганиным как раз тогда, когда разрывали ямы с трупами. Жуткая была картина! Там стояли также сараи, в которых были навалены горы обуви. Я видел огромный сарай, заваленный женскими косами. Одним словом, все было немцами рассортировано и производило жуткое впечатление. Смотришь, и даже как-то не верится: неужели люди могли совершать такие преступления? Тогда как раз работала комиссия, которая производила расследование, все это осматривала и протоколировала. Но в первый раз я сам лично увидел такую жуткую картину. Потом я других таких мясорубок не осматривал, однако читал о них»[95].

26 мая 1944 года в кабинете у Сталина было совещание, в котором помимо Молотова, Ворошилова, Берии, Маленкова принимали участие военачальники: Жуков, Рокоссовский, Василевский, Антонов, Баграмян, Штеменко, Черняховский, Макаров, там же был и Булганин. Совещание длилось четыре с половиной часа. Речь шла о подготовке к крупным наступательным операциям Красной армии на летний период.

«Багратион» — так называлась операция на 1-м Белорусском фронте, к которому был причислен Булганин. К наступательной операции были привлечены и другие фронты.

Перед войсками четырех фронтов были поставлены важные стратегические и политические задачи: ликвидировать выступ противника в районе Витебск, Бобруйск, Минск, разгромить и уничтожить крупную группировку вражеских армий «Центр», освободить Белорусскую Советскую Социалистическую Республику. А далее — начать освобождение братской Польши и перенести военные действия на территорию фашистской Германии.

Операция «Багратион» началась 23 июня 1944 года.

Только в районе Титовки враг предпринял до пятнадцати контратак, стремясь прорваться на север. Вот свидетельства участника событий командира 108-й дивизии генерала П. А. Теремова:

«Самая неистовая атака разыгралась перед фронтом 444-го и 407-го полков. В этом районе были сосредоточены в основном силы нашего артиллерийского полка. Не менее 2 тысяч вражеских солдат и офицеров при поддержке довольно сильного орудийного огня шли на наши позиции. Орудия открыли огонь по атакующим с дистанции семьсот метров, пулеметы — с четырехсот. Гитлеровцы шли. В их гуще разрывались снаряды. Пулеметы выкашивали ряды. Фашисты шли, переступая через трупы своих солдат. Они шли на прорыв, не считаясь ни с чем… Это была безумная атака…

Мы видели с НП жуткую картину. Нет, в ней не было и тени воинской доблести. Гитлеровцы были в каком-то полушоковом состоянии. В движении этой огромной массы солдат было скорее животное упорство стада, нежели войска, решившего любой ценой навязать свою волю противнику. Но впечатление тем не менее было внушительное.

Наша авиация обнаружила в районе Дубовки большое скопление немецкой пехоты, танков, орудий и другой техники. Авиации было приказано нанести удар. 526 самолетов поднялись в воздух и в течение часа бомбили врага. Гитлеровцы выбегали из леса, метались по полянам, многие бросались вплавь через Березину, но и там не было спасения. Вскоре район, подвергшийся бомбардировке, представлял собой огромное кладбище — повсюду трупы и исковерканная разрывами бомб техника.

За два дня нашими войсками было уничтожено более 10 тысяч солдат и офицеров противника, до 6 тысяч взято в плен; захвачено 432 орудия, 250 минометов, более тысячи пулеметов. Фашистская группировка юго-восточнее Бобруйска была ликвидирована»[96].

Успех операции даже значительно превзошел ожидания советского командования. В результате двухмесячного наступления была полностью освобождена Белоруссия, отбита часть Прибалтики, освобождены восточные районы Польши. Практически полностью была разгромлена немецкая группа армий «Центр». Операция «Багратион» стала триумфом советской теории военного искусства благодаря хорошо скоординированному наступательному движению всех фронтов и проведенной операции по дезинформации противника о месте генерального наступления.

Естественно, после такого успеха и Рокоссовский, и командующие фронтами и армиями, причастные к наступательной операции «Багратион», получили награды. Рокоссовский заслужил маршальские погоны, Звезду Героя Советского Союза; член Военного совета фронта Булганин был повышен в звании — стал генерал-полковником, был награжден очередным орденом.

Говоря о наградах и званиях Николая Александровича, хочу отметить именно 1944 год, самый плодоносный в этом отношении, невзирая ни на какие порицания и выговоры. Булганин дважды повышен в звании: генерал-полковник — 29 июля 1944 года, через несколько месяцев генерал армии — 17 ноября 1944 года. Теперь награды: у Булганина за годы войны помимо медалей и второго ордена Красной Звезды — четыре очень значимые, очень почитаемые полководческие награды. Очень ревностно относились кадровые военные, командиры крупных подразделений к «полководческим» наградам политработников. На груди Булганина таких было четыре.

«Наградной документ

Кто наградил: Президиум ВС СССР

Наименование награды:

Орден Суворова II степени. Дата документа: 09.04.1943

Орден Кутузова I степени. Дата документа: 28.09.1943.

Орден Кутузова I степени. Дата документа: 29.07.1944

Орден Суворова I степени. Дата документа: 04.06.1945»[97].

1 августа 1944 года, несмотря на успехи фронта, членом Военного совета которого был Булганин, его освободили от фронтовой службы. Его ждало новое назначение — представителя Совета народных комиссаров СССР при Польском комитете национального освобождения. Странная на первый взгляд должность, она даже не соответствовала уровню посла.

Некоторые историки поражаются этому. Мол, понизили Булганина, учитывая еще и то, что в мае 1944 года его убрали из заместителей председателя Совнаркома СССР. Нет, не было никакого понижения, никакой «ссылки», никакого обрыва карьеры. Очень остро встал «польский» вопрос, и там, на этом направлении, у Сталина должен был быть свой человек. Им и стал Николай Александрович. А рядом с ним оказался человек из НКВД — И. А. Серов. Тоже не случайный выбор Сталина: Серова он высоко ценил и доверял ему.

«ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВГК № 220171

КОМАНДУЮЩИМ ВОЙСКАМИ 1-го УКРАИНСКОГО, 1, 2 и 3-го БЕЛОРУССКИХ ФРОНТОВ

О НАЗНАЧЕНИИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ ПРИ ПОЛЬСКОМ КОМИТЕТЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ

2 августа 1944 г.

Ставка Верховного Главнокомандования доводит до сведения командующих войсками 1, 2, 3-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов, что Совет Народных Комиссаров СССР назначил своим представителем при Польском комитете освобождения генерал-полковника Булганина Н. А.

В связи с этим Ставка Верховного Главнокомандования приказывает руководствоваться следующим:

1. Генерал-полковник Булганин Н. А. уполномочивается Правительством Союза ССР в своих отношениях с Польским комитетом национального освобождения действовать в духе дружбы и тесного сотрудничества.

2. На генерал-полковника Булганина Н. А. возлагается обязанность:

а) наблюдать за точным и неуклонным соблюдением со стороны советских военных органов соглашения от 26 июля 1944 г. между Правительством СССР и Польским комитетом национального освобождения в отношениях между советским Главнокомандованием и польской администрацией;

б) наблюдать за исполнением постановлений Государственного Комитета Обороны по Польше и приказов Ставки Верховного Главнокомандования от 31 июля 1944 г. за № 220169 и 302006 командующим войсками 1, 2, 3-го Белорусских, 1-го Украинского фронтов и командующему 1-й Польской армией.

3. Генерал-полковнику Булганину Н. А. предоставляется право в соответствии с вышеизложенным давать советским военным органам, действующим на территории Польши, необходимые распоряжения, указания и инструкции.

Ставка Верховного Главнокомандования

И. СТАЛИН

А. АНТОНОВ»[98].

(ЦАМО. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 165. Л. 46.)

Всего около девяти миллионов советских воинов участвовали в освобождении одиннадцати европейских стран. Безвозвратные потери Красной армии при освобождении государств Европы составили:

в Польше — 600 212 человек;

в Чехословакии — 139 918 человек;

в Венгрии — 140 004 человека;

в Германии — 101 961 человек;

в Румынии — 68 993 человека;

в Австрии — 26 006 человек;

в Югославии — 7995 человек;

в Норвегии — 3436 человек;

в Болгарии — 977 человек.

Всего безвозвратные потери Красной армии при освобождении Европы составили около миллиона человек. Всего было освобождено около 50 процентов европейских государств. Совокупное население освобожденных Красной армией стран составило более 120 миллионов человек в шестнадцати независимых на настоящий момент странах Европы. В освобождении еще шести стран Красная армия участвовала вместе с союзниками[99].

Теперь непосредственно о польской миссии Булганина. С одной стороны, он должен был во всех деталях информировать Сталина о положении дел в Польше. В дипломатическом и даже в военном отношении это в тот период выходило на первый план. Битва за Берлин начиналась, по сути, уже на польской территории. Но главное — он должен был следить за поставками промышленной, продовольственной, военной, гуманитарной, финансовой помощи новым польским властям. Между советским правительством и Польским комитетом национального освобождения были подписаны соглашения по разным отраслям, включая металлургию, средства связи, железнодорожные перевозки и т. п.

«Поставки товаров должны были формироваться в СССР с учетом их стоимости и соответствующих видов оборудования и номенклатуры изделий металлургии, за вычетом транспортных и прочих накладных расходов. Для наблюдения и контроля за исполнением Соглашения назначались уполномоченные — генерал-полковник Н. А. Булганин (советский представитель при ПКНО) и Э. Осубка-Моравский. Они же поставили подписи под текстом Соглашения»[100].

Количество поставок было разнообразным и в немалых единицах, и это при том, что наша страна сама остро нуждалась и в продовольствии, и в медикаментах, и в оборудовании. При этом продовольствие и медикаменты могли оказаться и в «чужих» руках. Время было военное, польских противников и даже ярых врагов советской власти и «порабощения» Польши Советским Союзом также было немало.

Булганин и был назначен «на хозяйство», чтобы все поставки попали в нужные руки. А подразделения НКВД под началом Серова могли при случае вмешаться, если кто-то посягнет на соглашения между новой польской властью и СССР.

Булганину также пришлось налаживать финансы в Польше, в чем он разбирался и знал, кому это дело поручить. «Нашим фронтовым финансистам было поручено оказывать всемерную помощь польским коллегам, — вспоминал известный тыловик генерал-лейтенант Н. А. Антипенко. — По указанию Н. А. Булганина этим занялись я и начальник финансового отдела фронта полковник В. Н. Дутов, и нам пришлось немало потрудиться, чтобы внести предложения по всем перечисленным вопросам»[101].

Помимо этого Булганину приходилось заниматься и художественными ценностями и даже быть ходатаем перед нашими кинематографистами о создании фильмов на польскую тему.

Служба Булганина в качестве советского представителя в Польше была беспокойной, хотя и не фронтовой, ведь он был «материально ответственным» за огромные поставки, за политический курс, за порядок на освобожденных польских территориях.

Со своей миссией Булганин справился: Польшу сориентировали на «верный» путь, помогли встать на ноги. Сталин переводит Булганина в Москву, скорее всего предвидя для него большую работу уже на гражданском направлении. Страну надо восстанавливать — и уже повсеместно восстанавливали, — огромный механизм хозяйствования запускать заново.

20 ноября 1944 года Политбюро по предложению Сталина утвердило Булганина заместителем наркома обороны. Напомню, что заместителями на тот период были Жуков и Василевский. Булганин становится им равным по чину…

21 ноября Булганина ввели в Государственный Комитет Обороны — вместо Ворошилова. Товарища Ворошилова пока вождь назначил председателем союзной контрольной комиссии по Венгрии. Вероятнее всего, с Венгрией вопрос решался тоже не гладко. Там и должен был послужить старый верный соратник вождя.

В феврале 1945 года Булганин становится еще и членом Ставки Верховного главнокомандования. Обретая эти должности и назначения, уже в тот период можно было очертить на будущее и те обязанности, и те надежды, которые возлагал на него Сталин. Он не привлекал Булганина к идеологической партийной советской работе, он видел в нем хозяйственника, значение которого в послевоенный период повысится.

В годы войны сын Н. А. Булганина, Лев Николаевич, тоже понюхал пороха.

Многие сыновья высокопоставленных советских государственных и военных деятелей стали в единый солдатский строй, чем заслужили уважение современников и потомков. Они так же, как и дети рабочих, крестьян и интеллигенции, воевали, получали ранения, погибали.

«Сын за отца не отвечает!» — эти крылатые слова руководителя Советского государства И. В. Сталина во время Великой Отечественной войны были известны в Советском Союзе почти каждому. Однако каждый из сыновей известных в стране людей, ушедший на фронт защищать Родину от немецко-нацистского нашествия, прекрасно понимал, что проявление им трусости или малодушия может нанести непоправимый урон авторитету семьи, авторитету отца или доброй памяти о нем.

В начале войны семья Николая Александровича была эвакуирована в Куйбышев, где находилась до весны 1942 года. В Куйбышеве Лев Булганин учился в особом 9-м классе особой школы вместе с Майей Маленковой, Алексеем Микояном и Светланой Сталиной. Их одноклассник из числа местных вспоминал: «У Лёвы Булганина всегда имелась при себе пачка папирос “Северная Пальмира”, угощал ими всех, кто бы ни захотел. И вообще Лёва выглядел этаким комильфо — он как бы излучал воспитанность, элегантность»[102].

Лев Булганин принимал участие в боях Великой Отечественной войны с 1944 года, после окончания Вязниковской военной авиационной школы летчиков, в которую поступил добровольно в сентябре 1943 года: гвардии лейтенант Булганин Лев Николаевич, 1924 года рождения, 12-й гвардейский истребительный авиационный полк (318-я истребительная авиационная дивизия ПВО, 1-я воздушная армия ПВО, Центральный фронт ПВО).

Из представления к ордену Красной Звезды:

«Мужественный, отлично овладевший техникой пилотирования и тактическими приемами летчик. Смело и уверенно летает в облаках, за облаками и на высоте до потолка самолета.

За период Отечественной войны произвел 17 вылетов на боевые задания, в том числе 9 вылетов на прикрытие перевозок войск по железным и шоссейным дорогам, и 5 вылетов на сопровождение особо важных самолетов ЛИ-2, и литерных поездов.

Вылетал на сопровождение к линии фронта Маршала артиллерии Яковлева, генерал-полковника Попова, и генерал-полковника Громадина. В период наступления наших наземных войск в районе Спасск — Демянск — Ельня прикрывал наступающие войска и штаб фронта с воздуха. За мужество и отвагу при сопровождении особо важных самолетов, за отличное выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками достоин награждения орденом Красной Звезды.

Командир 12-го гв. ИАП

гвардии подполковник МАРЕНКОВ.

10 июня 1945 г.».

«Приказом ВС Центрального фронта ПВО № 9/н от 14.06.1945 г. награжден орденом Отечественной войны 2-й степени»[103].

Тут следует добавить, что данных о награждении Льва Булганина орденом Красной Звезды не нашлось. Скорее всего, он был награжден в этот период по тому же представлению орденом Отечественной войны II степени. Он был награжден также осенью 1944 года медалью «За оборону Москвы».

После войны Лев Булганин решением Секретариата ЦК ВКП(б) от 30 апреля 1946 года был утвержден слушателем Военно-дипломатической академии.

Сестра Николая Александровича, Елизавета Александровна, также была на фронте. С июля 1941 года. Воинское звание: капитан медицинской службы. Награды: медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1945), орден Отечественной войны II степени (1985), юбилейная медаль «30 лет Советской Армии и Флота» (1948), юбилейная медаль «В память 800-летия Москвы» (1947).

В конце 1944 года судьба сводит Булганина с Лидией Ивановной Янковской. Лидия Янковская служила в 31-й армии. Ее муж погиб на Курской дуге.

У нас закрепилось в литературе и в быту такое понятие, как «фронтовая жена». И все же правильнее назвать Лидию Ивановну гражданской женой Булганина, так как и после войны они будут вместе немало лет — до 1962 года.

И вот долгожданная Победа! Великая Победа!

Согласно статистике 1998 года, Генштаб Вооруженных сил России приводит такие сведения о погибших: общие безвозвратные потери Красной (Советской) армии составили 11 миллионов 944 тысячи 100 человек, в том числе погибло 6 миллионов 885 тысяч человек, пропало без вести, пленено 4 миллиона 559 тысяч человек. В общей сложности Советский Союз потерял 26 миллионов 600 тысяч граждан.

Всего в боевых действиях в годы войны участвовало 34 миллиона 476 тысяч 700 советских военнослужащих. В армию и на флот было призвано 490 тысяч женщин.

В числе жертв войны 13,7 миллиона человек составляет мирное население, из них преднамеренно было истреблено оккупантами 7,4 миллиона, 2,2 миллиона погибло на работах в Германии, а 4,1 миллиона умерло от голода в оккупации.

В СССР было разрушено 1710 городов, более 70 тысяч деревень, 32 тысячи заводов и фабрик, разграблено 98 тысяч колхозов[104]…

Тысячи, миллионы — представить это сложно. Проще открыть старый семейный альбом. В любой семье найдется скорбный отклик о Великой Отечественной — или с фронта, или из тыла.

Заслуги Сталина в победе над фашизмом умалить нельзя, они велики, но и боготворить вождя вряд ли стоит. Цена Победы огромна. Булганин это, скорее всего, понимал, Сталина в эти годы не то чтобы боготворил, но возвеличивал. Возможно, Булганин свято верил: главу государства надо уважать, надо безоговорочно признавать, надо без стеснения прославлять. Авторитет главы государства — это авторитет страны. Тем более Сталин выставлял себя преемником Ленина.

Образ Иосифа Виссарионовича Сталина и поныне магичен. Рейтинги его, по опросам современных социологических центров, зашкаливают… А некоторые — как это ни кощунственно — изображают Сталина в иконописном виде. Спекулируя на нынешних бедах русских людей, некоторые представляют Сталина как безупречный символ справедливости, законности и порядка.

И еще об отношении Булганина к вождю. Он страшно, по-животному, боялся Сталина. Мне кажется, не он один был таким. Но у Булганина это проявлялось наиболее ярко.

Вот что рассказывает Серов, пребывавший вместе с Булганиным во время войны в Польше:

«На следующий день я заехал к Булганину часов в 12, в его штаб-квартиру по делам. По ВЧ раздался звонок, Булганин взял трубку, и когда узнал, что говорит товарищ Сталин, встал, руки по швам, и начал отвечать.

Я слышал следующие фразы. Сталин спрашивал: “Где Серов?” Он отвечает: “Здесь, у меня в кабинете”, затем: “Есть, есть, слушаюсь, слушаюсь, будет сделано”. И на этом закончился разговор.

Когда повесил трубку, облегченно вздохнул, сел и говорит:

“Вот знаешь, Иван Александрович, каждый раз, как только позвонит товарищ Сталин, у меня рубаха мокрая, на, потрогай”.

Я потрогал действительно мокрую рубашку Булганина и засмеялся»[105].