22 июня 1941 года на нашу страну вероломно обрушилась военная мощь фашистской Германии — и не только Германии.
В наступлении на Советский Союз были брошены немецкие формирования: 190 дивизий, более четырех тысяч танков, 47 тысяч орудий и минометов, около 4,5 тысячи самолетов, до 200 кораблей, численность немецких армий и флота составляла более пяти миллиона человек.
Кроме немцев в составе национальных дивизий и бригад на нас шли венгры, румыны, финны, итальянцы, словаки, испанцы. В рядах гитлеровских войск также были тысячи французов, бельгийцев, голландцев, поляков, чехов, датчан, норвежцев, болгар, хорватов, люксембуржцев и т. д.
Цифры, округленные или даже точные, все же не дают представления о том, кто и зачем пришел на нашу землю. К примеру, даже мне, служившему в артиллерийском полку, мало о чем говорит число орудий и минометов. Люди, живые люди, мне думается, дают более яркое представление о начале войны.
Каковы же были планы у тех, кто пришел на нашу землю с мечом? Планы фашистских идолов хорошо известны. Но для наглядности представлю пару писем захватчиков. Вот о чем они пишут своим родным в первые месяцы оккупации СССР.
Письмо лейтенанта Эвальда Лассена от 2 июля 1941 года:
«Дорогой брат Фреди! Все чудесно! Наша рота первой переправилась через Буг, уничтожила 3 бункера и в первый же день с боями прошла 40 километров…
Уже полторы недели мы с боями продвигаемся вперед. Повсюду бушуют пожары и стоят огромные черные столбы дыма. К русским вообще нельзя иметь никакого сострадания, и бегущих русских мы уничтожаем в огромном количестве. Их трупы тысячами валяются на полях, на дорогах и на улицах деревень, и никто их не убирает и не хоронит. Мы должны радоваться, что фюрер оставил Сталина в дураках и ударил раньше, чем русские подготовились к отражению, так как если бы они приготовились, наше дело не пошло бы так хорошо. Теперь же каждому ясно, что исход войны предрешен и песенка России спета. Каждый день подтверждает слова величайшего из людей, полководца Адольфа Гитлера, что эта война — крестовый поход против большевиков и евреев — самая священная из всех немецких войн в истории, и ради этого не жаль принести никакую жертву.
Какое счастье ощущать себя причастным к разгрому государства и его Красной Армии…» Письмо ефрейтора войск «СС» Вилли Штенрубе от 23 июля 1941 года:
«Дорогая мама! Украина — это сказочно богатая земля, тучный украинский чернозем создан Богом для немецкого плуга. Украина может прокормить не только Германию, но и все присоединенные страны и территории. Мы живем здесь, как боги. Куры, гуси, яйца, жаркое, масло, сливки, сметана, соки, вино, мед — каждый день. Но брать из рук этих грязных и на вид больных людей опасно и страшно: стошнило бы сразу, и я не смог бы в рот ничего взять, поэтому достаем все сами очень просто, без долгих разговоров, но соблюдая немецкую чистоту. Если мы хотим мяса, то берем свинью, теленка или гусей и режем. Если хотим парного молока — доим первую попавшуюся корову. Если хотим меда, достаем его прямо в сотах, да так ловко, что ни одна пчела не укусит.
Вот и сейчас меня зовет товарищ, он очистил один улей, и я спешу отведать свежайшего меда. Мы с полным правом считаем, что все это богатство и изобилие принадлежат нам. Если же это кому не нравится, то стоит только сунуть в зубы пистолет, и воцаряется тишина. Точно так же поступают солдаты и когда им нужна женщина. Как ты понимаешь, мы здесь с этим сбродом не церемонимся. Особенно они боятся нас — войск “СС”. Чувствовать себя победителем и на каждом шагу показывать, что мы, немцы, господа и абсолютные хозяева, удивительно приятно. Мне такая жизнь очень нравится. За месяц я послал Вам четыре посылки. Вещи не прима, но это солдатская добыча, которая не стоила мне ни пфеннига».
А вот еще несколько записей из дневников гитлеровцев. Первые месяцы войны.
Рядовой 113-й пехотной дивизии Рудольф Ланге:
«По дороге от Мира (поселок) до Столбцов (райцентр Брестской области) мы разговариваем с населением языком пулеметов. Крики, стоны, кровь, слезы и много трупов. Никакого сострадания мы не ощущаем. В каждом местечке, в каждой деревне при виде людей у меня чешутся руки. Хочется пострелять из пистолета по толпе. Надеюсь, что скоро сюда придут отряды СС и сделают то, что не успели сделать мы».
Обер-ефрейтор Иоганнес Гердер:
«25 августа. Мы бросаем ручные гранаты в жилые дома. Дома очень быстро горят. Огонь перебрасывается на другие избы. Красивое зрелище. Люди плачут, а мы смеемся над слезами».
Из дневника унтер-офицера 35-го стрелкового полка Гейнца Клина:
«29 сентября 1941 года… Фельдфебель стрелял каждой в голову. Одна женщина умоляла, чтобы ей сохранили жизнь, но и ее убили. Я удивляюсь самому себе — я могу совершенно спокойно смотреть на эти вещи… Не изменяя выражения лица, я глядел, как фельдфебель расстреливал русских женщин. Я даже испытывал при этом некоторое удовольствие…»
Из дневника обер-ефрейтора Ганса Риттеля:
«12 октября 1941 г. Чем больше убиваешь, тем это легче делается. Я вспоминаю детство. Был ли я ласковым? Едва ли. Должна быть черствая душа. В конце концов, мы ведь истребляем русских — это азиаты. Мир должен быть нам благодарным… Сегодня принимал участие в очистке лагеря от подозрительных. Расстреляли 82 человека. Среди них оказалась красивая женщина, светловолосая, северный тип. О, если бы она была немкой. Мы, я и Карл, отвели ее в сарай. Она кусалась и выла. Через 40 минут ее расстреляли»…
Из письма, найденного у лейтенанта Гафна:
«Куда проще было в Париже. Помнишь ли ты эти медовые дни? Русские оказались чертовками, приходится связывать. Сперва эта возня мне нравилась, но теперь, когда я весь исцарапан и искусан, я поступаю проще — пистолет у виска, это охлаждает пыл… Между нами здесь произошла неслыханная в других местах история: русская девчонка взорвала себя и обер-лейтенанта Гросс. Мы теперь раздеваем донага, обыск, а потом… После чего они бесследно исчезают в лагере».
Из дневника рядового Генриха Тивеля:
«29.10.1941: Я, Генрих Тивель, поставил себе целью истребить за эту войну 250 русских, евреев, украинцев, всех без разбора. Если каждый солдат убьет столько же, мы истребим Россию в один месяц, все достанется нам, немцам. Я, следуя призыву фюрера, призываю к этой цели всех немцев…»[62]
Из этих писем и дневниковых записей проступает облик этих извергов. Но это только начало войны. Они еще не знают, чем все это кончится…
В России написаны десятки, сотни томов о периоде начала войны Германии против СССР. В этих изданиях по-разному трактуется роль Сталина. Но очень во многих прямо или косвенно говорится о драматических упущениях вождя. Почему в западных областях и городах страны гражданские люди в приграничной зоне вечером 21 июня 1941 года сидели в кино, танцевали на открытых площадках, гуляли, мечтали о будущем, а военные несли обычную службу с увещеванием от начальства «не поддаваться на провокации», а сам руководитель страны просто-напросто спал, когда сотни, тысячи самолетов лютых врагов прорезали небо нашей страны, тысячи танковых гусениц и миллионы подошв фашистской нечисти осквернили нашу землю? Видимо, этому предшествовало множество обстоятельств, которые еще не все изучены…
А теперь посмотрим, как складывалась жизнь Николая Александровича Булганина в эти военные годы.
В первые дни войны Булганин не был в кремлевском кабинете Сталина. Там находился только близкий круг вождя. Но фамилия Булганина, безусловно, упоминалась при назначениях в новых условиях жизни и войны.
На второй день войны была образована Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам. В нее вошли Вознесенский, Микоян и Булганин. Комиссия должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел.
28 июня 1941 года Булганин дважды заходил в кабинет Сталина, но оба раза был там совсем недолго. По-видимому, получив какие-то указания, тут же отправлялся их исполнять. Довольно неожиданное назначение получает Булганин в те горячие дни. Его назначают членом Военного совета Военно-воздушных сил.
«ПРИКАЗ СТАВКИ ГК № 00102
О создании Военного совета при командующем ВВС Красной Армии
29 июня 1941 г.
Создать Военный совет при командующем Военно-воздушными силами Красной Армии в составе генерал-лейтенанта т. Жигарева, генерал-майора т. Петрова, т. Серова, т. Булганина, корпусного комиссара т. Степанова.
Ставка Главного Командования
ТИМОШЕНКО
СТАЛИН
ЖУКОВ»[63].
(ЦАМО. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 92. Л. 2.)
Об этом назначении Булганина с некоторым удивлением, а возможно, неодобрением, вспоминал будущий маршал авиации А. Е. Голованов:
«В штабе ВВС меня принял Н. А. Булганин, назначенный членом Военного совета ВВС. Я доложил о проделанной боевой работе нашего полка и по задаваемым вопросам понял, что этот человек пока что мало разбирается в вопросах боевого применения авиации. Поговорив со мной, он сказал, чтобы я никуда не отлучался»[64].
Ничуть не удивительно, что Булганин «пока что мало разбирается в вопросах боевого применения авиации». Не на тех должностях он служил, чтобы хорошо разбираться в авиации.
Печальная, если не сказать по-другому, статистика начала войны. В первые дни боев фашисты уничтожили 1200 советских самолетов, свыше 800 из них — на аэродромах.
Голованов рассказывает дальше:
«Через некоторое время я оказался в Кремле, в уже знакомом кабинете. Народу было много, но я мало кого знал. Вид у всех был подавленный… Среди присутствующих резко выделялся Сталин: тот же спокойный вид, та же трубка, те же неторопливые движения, которые запомнились еще с первых моих посещений Кремля до войны, та же одежда.
— Ну, как у вас дела? — спросил Сталин, здороваясь.
Я кратко доложил обстановку и что за это время сделал полк.
— Вот что, — сказал Сталин, — мы плохо ориентированы о положении дел на фронте. Не знаем даже точно, где наши войска и их штабы, не знаем, где враг. У вас наиболее опытный летный состав. Нам нужны правдивые данные. Займитесь разведкой. Это будет ваша главная задача. Все, что узнаете, немедленно передайте нам. Что вам для этого нужно?
— Прикрытие, товарищ Сталин, — ответил я.
— Что мы можем дать? — спросил Сталин Булганина.
— Немного истребителей, — ответил Булганин.
Сталин пошел по дорожке, о чем-то думая. Вернувшись и подойдя ко мне, он сказал:
— На многое не рассчитывайте. Чем можем — поможем. Рассчитывайте больше на свои силы и возможности. Видите, что делается!»[65]
Булганин, как и многие другие заместители председателя правительства, был всегда «под рукой» у Сталина. И фактически Булганина всегда ждала новая ответственная должность. Ему поручали заниматься самыми различными проблемами, в том числе укреплением противовоздушной обороны столицы. А когда противник оказался на подступах к ней, его послали членом Военного совета к командующему Западным фронтом И. С. Коневу.
По всей видимости, Сталин опирался на «такую молодежь», как Булганин. Позже он откажется от «стариков», вояк Гражданской войны, у которых еще сидели в головах и в душах кавалерийские атаки…
Г. К. Жуков:
«Для улучшения управления фронтами 10 июля 1941 года Государственный Комитет Обороны образовал три Главных командования войск направлений:
— Северо-Западное (главнокомандующий — маршал К. Е. Ворошилов, член Военного совета — А. А. Жданов, начальник штаба — генерал М. В. Захаров);
— Западное (главнокомандующий — маршал С. К. Тимошенко, член Военного совета — Н. А. Булганин, начальник штаба — генерал Г. К. Маландин);
— Юго-Западное (главнокомандующий — маршал С. М. Буденный, член Военного совета — Н. С. Хрущев (с 5 августа 1941 г.), начальник штаба — А. П. Покровский).
Создавая Главные командования, Государственный Комитет Обороны рассчитывал помочь Ставке обеспечить возможность лучшего управления войсками, организовать взаимодействие фронтов, военно-воздушных и военно-морских сил. Предполагалось, что военные советы этих командований в большей степени, чем командование фронтов, смогут использовать местные силы и средства в интересах вооруженной борьбы»[66].
Совсем не случайно Сталин отправляет на Западный фронт преданного ему человека — Булганина. Тот будет докладывать ему истинное положение дел на фронте, к чему в общем-то и обязывала должность Булганина. До Булганина на Западном фронте побывал в качестве члена Военного совета кровожадный инквизитор Мехлис, который во всех видел только врагов и нанес немалый ущерб Красной армии, являясь инициатором репрессий среди военных. Мехлис был в этом качестве на Западном фронте, к счастью, совсем недолго: 4–12 июля 1941 года.
Члены военных советов фронтов имели и права, и обязанности. Они были включены в коллегиальное военное руководство фронтом. А стало быть, занимались организацией боевых действий, решением вопросов управления и обеспечения вверенных войск.
Но равную ли ответственность делил за провалы командующий фронтом и член Военного совета фронта? Разумеется, нет. На членов Военного совета ложилась обязанность «государева ока», а также часть тыловых функций, отчасти представительских, не говоря уже об идеологических, партийных. Сталин, по всей видимости, и не предполагал равную ответственность командующего фронтом и члена Военного совета.
В военном деле члены военных советов, как правило, были не сильны. Но сильны были в другом. Назначение ведущих государственных и партийных деятелей на военные должности в начале войны было обычным делом. Членами военных советов фронтов были такие крупные советские государственные и партийные деятели как Хрущев, Каганович, Жданов, Булганин. Фронты от этого часто выигрывали, так как крупные фигуры имели больше возможностей по выбиванию у различных ведомств дополнительных средств. Булганин, например, часто приезжал с разными просьбами к Микояну, который ведал снабжением Красной армии. Микоян часто помогал ему, вернее фронту, чем мог.
Еще один пример. Булганин в период битвы за Москву обратился к В. П. Пронину, которого хорошо знал, тот был с весны 1939 года председателем Моссовета. Хорошо знал Булганин и возможности строительного треста по передвижке зданий. В итоге москвичи-строители в накаленные дни обороны столицы помогли фронту: из трясины, грязи были вытащены застрявшие и поломанные танки, бронемашины, которые впоследствии были отремонтированы. Речь идет, по некоторым данным, о тысяче единиц техники, которая вернулась в строй…
«По характеру Булганин был совсем не военным, не резким. Но время от времени мог и ругнуться матом. И конечно же был совсем не стратег.
Помню, в 1941 году мы приехали на Западный фронт. Над нашими головами в сторону Москвы степенно, строем, с ровным гулом летели немецкие бомбардировщики. Булганин вдруг занервничал, забегал взад-вперед и начал кричать: “Почему мы их не сбиваем? Почему не сбиваем?” Жуков оторвался от карты, посмотрел на него твердо и говорит: “Да не волнуйся ты так, Николай Александрович! Если мы начнем их сбивать, они начнут бомбить позиции наших войск. Пусть там, в тылу, их сбивают те, кому это положено”. Но как хозяйственника Жуков его высоко ценил и был спокоен за тыл фронта, если членом Военного совета был Булганин»[67].
И служба, и ответственность у Булганина не была такой, как у командующего фронтом. Но и безоблачной такую службу не назовешь. Мало того, Булганин был еще и «громоотводом», а в какие-то моменты «мальчиком для битья», на которого обрушивался Верховный… Будет время, когда Политбюро вынесет выговор Булганину и снимет с должности члена Военного совета.
Большую часть войны Булганин провел в компании выдающихся полководцев: Конева, Жукова, Рокоссовского, Соколовского. Людей не простых, амбициозных, подчас взрывных и даже в какие-то моменты грубых. С кем-то он находил общий язык, с кем-то отношения складывались «не очень». Кто-то старался отстранить его от дел в мягкой форме, создав ему более или менее комфортные условия пребывания в штабе фронта, кто-то сам (или через своих подчиненных) писал жалобы на Булганина, а после он получал нагоняй…
С Коневым отношения у Булганина не очень складывались, командующий считал, что тот кляузничал на генералов его фронта Сталину и тем самым подрывал и его, Конева, авторитет.
Есть, правда, другие смыслы в службе членов Военного совета, в частности Булганина.
«…другой пример, — рассказывает Чадаев. — Он связан с началом операции “Тайфун” (30 сентября — 2 октября) под Вязьмой и Брянском, когда в результате тяжелого и неожиданного удара противника значительная часть соединений Западного, Резервного и Брянского фронтов оказалась в окружении.
Когда я зашел в приемную Сталина, то застал Поскребышева в сильном смятении. Он держал телефонную трубку и буквально кричал:
— Ну когда же вы разыщите его, черт вас побери?
Раздался звонок от Сталина.
— Ну зайди, — мотнул головой Поскребышев.
Я тихо вошел в кабинет и остановился, не проронив ни звука. Сталин ходил поспешно по кабинету с растущим раздражением. По его походке и движению чувствовалось, что он находится в сильном волнении. Сразу было видно, что он тяжело переживает прорыв фронта и окружение значительного числа наших дивизий. Это событие просто ошеломило его.
— Ну и болван, — тихо произнес Сталин. — Надо с ума сойти, чтобы проворонить… Шляпа!
Я никогда не забуду этой картины: на фоне осеннего грустного пейзажа умирающей природы бледное, взволнованное лицо Сталина. Кругом полная тишина. Через открытую настежь форточку проникали холодные струи воздуха.
Пока я молча стоял, зашел Поскребышев и доложил:
— Командующий Конев у телефона.
Сталин подошел к столу и с яростью снял телефонную трубку.
В командующего летели острые стрелы сталинского гнева. Он давал не только порцию “проборки”, но и строгое предупреждение, требовал беспощадно биться и добиться вывода войск из окружения.
— Информируйте меня через каждые два часа, а если нужно, то и еще чаще. Время, время дорого!
Затем Сталин соединился с членом Военного совета Западного фронта Н. А. Булганиным и тоже набросился на него. Булганин стал объяснять причины этого чрезвычайного происшествия. Он (как мне потом стало известно лично от самого Булганина) докладывал Сталину, что “ЧП” произошло из-за того, что командование Резервного фронта “проморгало” взятие противником Юхнова. Командующий войсками Резервного фронта маршал С. М. Буденный узнал о захвате немцами Юхнова только на второй день, и то из переговоров с Булганиным. В то же время Булганин доложил Сталину, что имели место большие промахи и со стороны командования Западного фронта.
Выслушав терпеливо и до конца Булганина, Сталин немного смягчился и потребовал от руководства фронта: “Не теряйте ни секунды… во что бы то ни стало выведите войска из окружения”.
Вошел Молотов. Сталин, повесив трубку, сказал:
— Может быть, еще удастся спасти войска… Гитлер изображает себя в положении нетерпеливой охотничьей собаки, настигнувшей дичь и теперь ждущей, наконец, момента, когда раздастся заветный выстрел. Однако желанного результата фюрер не получит!
Молотов, нахмурив брови, так выразительно посмотрел на меня, что я сразу понял: мне нужно уходить. И я вышел из кабинета…»[68]
11 сентября 1941 года генерал-лейтенант Конев был назначен командующим войсками Западного фронта. 12 сентября ему было присвоено звание генерал-полковника. Командовал войсками Западного фронта чуть более месяца. За это время фронт под его командованием потерпел одно из тяжелейших поражений за всю войну в так называемой Вяземской катастрофе. Потери войск фронта составили, по разным оценкам, от 400 тысяч до 700 тысяч человек погибшими и попавшими в плен после окружения противником 16, 19, 20, 24, 50-й армий и 32-й армии Резервного фронта.
Напомню, что Булганин был все это время рядом с Коневым и ставил свою подпись под фронтовыми приказами наряду с командующим и начальником штаба фронта.
«В ночь на 6 октября штабная группа во главе с Коневым и членом Военного совета фронта Булганиным прибыла в штаб Резервного фронта, который размещался в блиндажах и землянках в лесу восточнее Гжатска. Однако на КП маршала Буденного не оказалось. Семен Михайлович ночевал в уютном домике на окраине города. Подходы к домику охраняли автоматчики и танк КВ.
Вот тут-то и узнал Конев: то, что произошло с его войсками в районе Вязьмы, попросту не могло не произойти. Штаб Конева был уверен, что за порядками 19-й и 30-й армий, надежно прикрывая их стык и обеспечивая оперативную глубину обороны, стоит кадровая 49-я армия Резервного фронта. В штабе Западного фронта сетовали лишь на то, что ни Ставка, ни Генштаб не обеспечили взаимодействия двух группировок, вынужденных действовать практически на одном рубеже. Но оказалось, что дела обстоят еще хуже. Наконец-то стало ясно, почему не был поддержан удар оперативной группы Болдина.
“…как выяснилось в разговоре с Буденным, — рассказывал Конев, — 49-я армия к этому времени уже была погружена в эшелоны и отправлена на Юго-Западное направление. Таким образом, 49-я армия, находившаяся на вяземском оборонительном рубеже за сутки до наступления главных сил группы армий “Центр”, за сутки, повторяю, была снята и переброшена на юг. Никаких войск Резервного фронта на рубеже Гжатск — Сычёвка не оказалось”.
Вот когда стали окончательно понятны и причины катастрофы, и ее масштабы…»[69]
Вместе с Коневым, зная все детали такого провала, Булганин тоже переживал тяжелейшие дни, когда враг был, казалось, совсем рядом с Москвой.
Ставка Верховного главнокомандования тем часом отправила на Западный фронт Жукова, чтобы тот во всем разобрался. Жуков вспоминал:
«Утром 10 октября я прибыл в штаб Западного фронта, который теперь располагался в 3–4 километрах северо-западнее Можайска.
В штабе работала комиссия Государственного Комитета Обороны в составе: Молотова, Ворошилова, Василевского, — разбираясь в причинах катастрофы войск Западного фронта. Я не знаю, что докладывала комиссия Государственному Комитету Обороны… Во время комиссии ГКО и моего разговора с ней вошел Булганин и сказал, обращаясь ко мне:
— Только что звонил Сталин и сказал: как только прибудешь в штаб, чтобы немедля ему позвонил.
Я позвонил, по телефону ответил лично Сталин:
— Мы решили освободить Конева с поста командующего фронтом. Это по его вине произошли такие события на Западном фронте. Командующим фронтом решили назначить вас. Вы не будете возражать?
— Нет, товарищ Сталин, какие же могут быть возражения, когда Москва в такой смертельной опасности, — ответил я Верховному.
— А что будем делать с Коневым?
— Оставьте его на Западном фронте моим заместителем. Я поручу ему руководство группой войск на Калининском направлении. Это направление слишком удалено, и мне нужно иметь там вспомогательные управления, — доложил я Верховному.
— Хорошо. В ваше распоряжение поступают оставшиеся части Резервного фронта можайской линии и резервы Ставки, которые находятся в движении к можайской линии обороны. Берите скорее всё в свои руки и действуйте»[70].
10 октября 1941 года в Красновидове прошло заседание штаба Западного фронта, на котором обсуждались важнейшие решения по обороне столицы, ставшие первыми шагами к победе советского народа в Великой Отечественной войне. На заседании в тот день присутствовали член Государственного Комитета Обороны маршал Климент Ворошилов, нарком иностранных дел Вячеслав Молотов, заместитель начальника Генерального штаба генерал-майор Александр Василевский, генерал армии Георгий Жуков, генерал-полковник Иван Конев, член Военного совета фронта генерал-майор Николай Булганин.
Жуков («Воспоминания и размышления»):
«Из беседы в штабе Западного фронта и анализа обстановки у меня создалось впечатление, что катастрофу в районе Вязьмы можно было бы предотвратить… Для этого необходимо было своевременно более правильно определить направление главных ударов противника и сосредоточить против них основные силы и средства за счет пассивных участков. Этого сделано не было, и оборона наших фронтов не выдержала сосредоточенных ударов противника. Образовались зияющие бреши, которые закрыть было нечем, так как никаких резервов в руках командования не оставалось.
К исходу 7 октября все пути на Москву, по существу, были открыты».
Так начинался период, который войдет в историю и народную память как Битва за Москву.
«По прямому проводу
Военному совету Западного фронта,
Военному совету Резервного фронта,
командующему Резервным фронтом тов. Жукову,
тт. Молотову, Ворошилову.
10 октября 1941 г. 17 час.
В целях объединения руководства войсками западного направления Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:
1. Объединить Западный и Резервный фронты в Западный фронт.
2. Назначить командующим Западным фронтом тов. Жукова.
3. Назначить тов. Конева заместителем командующего Западным фронтом.
4. Назначить тт. Булганина, Хохлова и Круглова членами Военного совета Западного фронта.
5. Тов. Жукову вступить в командование Западным фронтом в 18.00 11 октября 1941 г.
6. Управление Резервного фронта расформировать и обратить на укомплектование Западного и Московского Резервного фронтов.
Получение подтвердить.
Ставка Верховного Главнокомандования
И. Сталин
Б. Шапошников.
№ 2844»[71].
(Архив МО СССР. Ф. 208. Оп. 2511. Д. 7. Л. 150.)
После одобрения данного решения Сталиным Булганин становится членом Военного совета уже у командующего Западным фронтом генерала армии Жукова.
Жуков сразу по назначению командующим берет инициативу в свои руки. Напряжение при этом в работе всей подчиненной командующему вертикали только нарастает. На кону стоит Москва.
«Штаб фронта двинулся в Алабино, а мы с членом Военного совета Н. А. Булганиным часа через два были в Можайске. Здесь были слышны артиллерийская канонада и разрывы авиационных бомб. С. И. Богданов доложил, что на подступах к Бородино с передовыми моторизованными и танковыми частями противника ведет бой 32-я стрелковая дивизия, усиленная артиллерией и танками. Ею командует полковник В. И. Полосухин, опытный командир. На дивизию можно надеяться.
Дав необходимые указания С. И. Богданову, мы выехали в штаб фронта.
Разместившись временно в лагерных домиках, штаб фронта немедленно приступил к организационно-оперативным делам. Работа предстояла большая.
Нужно было срочно создать прочную оборону на рубеже Волоколамск — Можайск — Малоярославец — Калуга. Развить оборону в глубину, создать вторые эшелоны и резервы фронта, чтобы можно было ими маневрировать для укрепления уязвимых участков обороны. Необходимо было организовать наземную и воздушную разведку и твердое управление войсками фронта, наладить материально-техническое обеспечение войск. А главное — развернуть партийно-политическую работу, поднять моральное состояние воинов и укрепить их веру в свои силы, в неизбежность разгрома противника на подступах к Москве.
Дни и ночи шла в войсках напряженная работа. Люди от усталости и бессонницы буквально валились с ног, но, движимые чувством личной ответственности за судьбу Москвы, за судьбу Родины, проводили колоссальную работу по созданию устойчивой обороны войск фронта на подступах к Москве»[72].
Нужно было не просто остановить врага, нужно было в корне переломить ход истории — зловещая армада вермахта должна была умыться собственной кровью… Требовалось контрнаступление. Но какое контрнаступление? Шапкозакидательство явно не подходило. Но и разбить не числом, а умением было тоже пока невыполнимой задачей. На фронте не хватало вооружения, продовольствия. Были огромные, подчас неоправданные потери, ошибочные приказы. Все это было частью, причем неотделимой частью той развернувшейся борьбы за столицу нашей Родины.
В событиях Битвы под Москвой главную командную роль, конечно, играл Жуков, но рядом с его подписью во всех значимых документах стояла и подпись генерала Булганина. Он по должности своей обязан был участвовать в разработке важнейших военных документов фронта, без его подписи не вступал в силу ни один приказ командующего фронтом, даже донесения в Ставку Верховного главнокомандования были действительны только при участии — за подписью — члена Военного совета фронта Булганина.
«Мне и члену Военного совета фронта Н. А. Булганину часто приходилось в те дни бывать в Ставке. И. В. Сталин неоднократно вызывал нас, объясняя при этом, что он хочет лично посоветоваться с нами о положении дел на фронте и оценке обстановки на ближайшее время», — вспоминал Г. К. Жуков.
По-видимому, именно здесь, на Западном фронте, с битвы под Москвой, рядом с Жуковым, Булганин стал себя чувствовать военным, с удовольствием носил генеральскую форму, учился и хотел разобраться в военном деле и дать дельный совет кадровым военным. Хотя выходило это у него пока непродуктивно, а подчас немало раздражало боевых генералов. Генерал-полковник В. М. Шатилов вспоминал, что член Военного совета фронта Булганин не мог даже самостоятельно нанести на свою рабочую карту готовые данные о расположении наших и немецких войск…
На многих участках советско-германского фронта обстановка была чрезвычайной. Командование Рабоче-крестьянской Красной армии принимает также чрезвычайные шаги, которые вряд ли возможно назвать верными. Но это уже из нашего времени взгляд. А тогда немец шел на нас с недюжинной силой, а наши отступали, а часто бежали. Тут и появился приказ о создании заградительных отрядов. Любой ценой — точнее, ценой жизни советских солдат, подчас оставшихся без оружия, боеприпасов, продовольствия, без командования и связи… Приказ был издан Ставкой ВГК в середине сентября 1941 года. Но в войсках не спешили его исполнять: во-первых, личного состава не хватало, а во-вторых, абсурдность этого приказа состояла в том, что самим заградотрядам приходилось участвовать в отражении наступления противника в одной цепи, вместе с боевыми подразделениями.
Заградотряды в общем-то не были придумкой Красной армии. У немецко-фашистских войск тоже были подобные подразделения, которые жестоко карали тех, кто хотел самовольно покинуть поле боя.
21 октября 1941 года в адрес военных советов армий ушел документ за подписью генерала армии Г. К. Жукова и члена Военного совета фронта Н. A. Булганина, в котором требовалось в двухдневный срок сформировать в каждой стрелковой дивизии заградительный отряд численностью не более батальона, в расчете по одной роте на стрелковый полк, подчиненный командиру дивизии и имеющий в своем распоряжении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков, нескольких танков и бронемашин.
На заградительные отряды возлагалась следующая задача: «…прямая помощь ком. составу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизиях, приостановка бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидировать инициаторов паники и бегства, поддержка честных боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством»[73].
В битве за нашу столицу все было чрезвычайным, все было на пределе сил.
«ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА
МОЖАЙСКОГО СЕКТОРА ОХРАНЫ МОСКОВСКОЙ ЗОНЫ
О ЗАДЕРЖАНИИ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ
20 октября 1941 г.
Совершенно секретно
Члену Военного Совета Западного фронта
тов. Н. А. БУЛГАНИНУ
Можайским сектором Охраны Московской зоны, созданной по решению Государственного Комитета Обороны, за время работы с 15 по 18.10.41 г. задержано 23 064 чел. военнослужащих Красной Армии. Из этого количества задержанных 2164 чел. являются лицами начальствующего состава.
Задержанию подвергались все военнослужащие, как одиночки, так и группы, отходившие от линии фронта в тыл и не имевшие соответствующих документов.
По срокам задержанные распределяются так:
15.10.41 задержано 3291 [чел.], из них начсостава 117 [чел.]
16.10.41 задержано 5418 [чел.], из них начсостава 582 [чел.]
17.10.41 задержано 2861 [чел.], из них начсостава 280 [чел.]
18.10.41 задержано 4033 [чел.], из них начсостава 170 [чел.]
19.10.41 задержано 7461 [чел.], из них начсостава 1015 [чел.]
Все задержанные, за исключением явных дезертиров, выявленных на пунктах сбора при заградительных заставах, направлены в пункты формирований и военным комендантам.
За истекший период задержанные сдавались в следующие пункты: Звенигород, Истра (пункты формирования), Дорохово (представителю 5 армии), Руза (военному коменданту).
Вследствие большого количества задержанных и значительного удаления пунктов формирования от мест задержания, полагал бы целесообразным организовать пункт формирования в пределах границ сектора, что дало бы возможность ускорить доставку задержанных по основным дорогам.
Желательно такой пункт сформировать в районе дороги Боровиха — Одинцово. Кроме того, целесообразно иметь при пунктах сбора на рубежах заградительных застав представителей Военного Совета фронта, которые, располагая ежедневно данными о потребном количестве людей в том или ином соединении, организовывали бы отправку туда задержанных, оружие и транспорт.
О Вашем решении прошу меня информировать.
Начальник Можайского сектора Охраны Московской зоны майор г[ос] б[езопасности] ЛЕОНТЬЕВ»[74].
«ПРИКАЗ ВОЕННОГО СОВЕТА [ЗАПАДНОГО] ФРОНТА
21 ноября 1941 г.
Секретно
№ 057/оп
Борьба за подступы к Москве за последние шесть дней приняла решающий характер, противник шесть дней напрягает усилия, собрав резервы, и ведет наступление на фронте 30, 16, 15 и 50 армий.
Опыт борьбы за 6 дней показывает, что войска пока не понимают решающее значение происходящих ожесточенных сражений.
Об этом говорит героическое сопротивление, переходящее в ожесточенные контратаки доблестно дерущихся 50, 53 к[авалерийских] д[ивизий], 8 гв[ардейской], 413 с[трелковых] д[ивизий], 1 гв[ардейской], 27, 28 т[анковых] бр[игад] и других частей и соединений. Однако имеют место факты нарушения отдельными командирами известного приказа о категорическом, под страхом немедленного расстрела, запрещении самовольного отхода с занимаемых позиций. Такой позорный факт допустили командиры, комиссары 17, 27 к[авалерийских] д[ивизий]. Теперь, когда борьба за Москву вступила в решающую стадию, самовольное оставление позиций равносильно предательству и измене Родине.
ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Командиров и комиссаров 17 и 27 к[авалерийских] д[ивизий] арестовать и предать суду. Командарму-30 провести это в жизнь.
2. Предупредить всех командиров частей и соединений и всех подразделений о том, что в настоящих решающих сражениях они несут особую строгую ответственность за выполнение боевых приказов.
3. Всякое нарушение приказа о запрещении самовольного отхода и оставления позиций будет беспощадно караться. Этого требует от нас обстановка и важность исхода происходящих сражений.
4. Настоящий приказ немедленно довести до сведения командиров и комиссаров всех подразделений, частей и соединений.
Командующий Западным фронтом
генерал армии ЖУКОВ
Член Военного Совета Западного фронта
БУЛГАНИН»[75].
Из воспоминаний Г. К. Жукова:
«Тяжелое впечатление осталось у меня от этого разговора с Верховным. Конечно, не потому, что он не посчитался с моим мнением, а потому, что Москва, которую бойцы поклялись защищать до последней капли крови, находилась в смертельной опасности, а нам безоговорочно приказывалось бросить на контрудары последние резервы. Израсходовав их, мы не смогли бы в дальнейшем укреплять слабые участки нашей обороны.
Минут через пятнадцать ко мне зашел Н. А. Булганин и с порога сказал:
— Ну и была мне сейчас головомойка!
— За что?
— Сталин сказал: “Вы там с Жуковым зазнались. Но мы и на вас управу найдем!” Он потребовал от меня, чтобы я сейчас же шел к тебе и мы немедленно организовали контрудары.
— Ну что ж, садись, вызовем Василия Даниловича и предупредим командармов Рокоссовского и Захаркина.
Часа через два штаб фронта дал приказ командующим 16-й и 49-й армиями и командирам соединений о проведении контрударов, о чем мы и доложили в Ставку. Однако эти контрудары, где главным образом действовала конница, не дали тех положительных результатов, которых ожидал Верховный. Враг был достаточно силен, а его наступательный пыл еще не охладел. Только в районе Алексина нам удалось добиться значительных результатов: части 4-й армии противника здесь понесли большие потери и не смогли принять участия в общем наступлении на Москву.
Для продолжения наступления на Москву гитлеровское командование подтянуло новые силы и к 15 ноября сосредоточило против войск Западного фронта 51 дивизию, в том числе 31 пехотную, 13 танковых и 7 моторизованных, хорошо укомплектованных личным составом, танками, артиллерией и боевой техникой…»
Разумеется, на фронте, даже рядом с Жуковым, Булганин оставался «человеком Сталина», которому никогда бы не пошел наперекор. Вместе с тем он был наделен и огромными полномочиями и решал кадровые вопросы, судьбу командиров и целых подразделений, подчиненных ему как члену Военного совета фронта. На нем лежала еще и главная ответственная задача — поддерживать боевой дух личного состава, веру в неизбежную победу над врагом. Булганин постоянно бывал в частях, на передовой, не только беседовал с политработниками, но и встречался с личным составом, офицерами и рядовыми. Эта работа была сама по себе незаметной и как бы дежурной, но подспудно она имела огромный результат. В войсках Булганина знали «в лицо». Знали и то, что он прямой и неукоснительный сподвижник Сталина.
Булганин, с одной стороны, должен был докладывать вождю о положении дел на фронте честно, без прикрас, с другой стороны — он и сам непосредственно отвечал за состояние дел на фронте.
Все помнят подвиг Зои Космодемьянской. В период обороны Москвы вводилась тактика «выжженной земли», когда врагу не должно достаться ни жилья, ни горючего, ни продовольствия, ни фуража. Местным жителям приходилось в этот период чрезвычайно тяжело: порой у них на глазах горели их дома, подожженные нашими диверсантами. Это было также жертвой с нашей стороны в той беспощадной войне.
«ДОКЛАД ВОЕННОГО СОВЕТА ЗАПАДНОГО ФРОНТА ВЕРХОВНОМУ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ
О МЕРАХ ПО ВЫПОЛНЕНИЮ ПРИКАЗА СТАВКИ ВГК № 0428
29 ноября 1941 г.
Во исполнение приказа Ставки № 0428 от 17 ноября о поджогах населенных пунктов Военным советом немедленно были приняты следующие меры:
1. В дивизиях и полках приступили к формированию команд охотников, которые в своем большинстве уже ведут активную работу. На территорию, занятую противником, разведорганами особого отдела направлены диверсионные группы, общим числом до 500 человек.
2. Армиям выделены по эскадрилье самолетов Р-5 и У-2, всего 45 самолетов.
3. Изготовлено и выделено частям индивидуальных зажигательных средств — термитные запалы, шары, цилиндры, шашки — общим числом 4300 единиц.
4. Выдано свыше 100 000 бутылок с зажигательными смесями и приспособления для их использования.
5. Для помощи в создании команд охотников в дивизии направлены из резерва фронта 38 командиров.
6. Утверждены по каждой армии пункты, подлежащие сожжению и разрушению, и установлены в связи с этим задания родам войск (авиация, артиллерия, команды охотников, диверсионные и партизанские отряды).
За истекшее время сожжено и разрушено 398 населенных пунктов, из них в 30-й армии — 105, 16-й — 113, 5-й — 55, 33-й — 17, 43-й — 24, 29-й — 52, 50-й — 32 пункта.
Большинство пунктов сожжено и разрушено командами охотников и диверсионными группами. Артиллерия из-за отсутствия зажигательных снарядов, а авиация из-за плохой погоды активной работы по выполнению задания не вели.
Активная работа частей фронта по поджогу населенных пунктов нанесла серьезный ущерб немцам, о чем говорит следующий, перехваченный нами, приказ немецкого командования:
“Согласно сообщению штаба 57 ак установлено, что за последнее время во многих местах отдельными лицами и группами, проникающими через линию фронта, производятся систематические поджоги населенных пунктов.
Необходимо повысить контроль передвижения гражданского населения и усилить охрану на местах расквартирования”.
Работа по выполнению приказа Ставки № 0428 продолжается во всех частях фронта.
ЖУКОВ
БУЛГАНИН»[76].
(ЦАМО. Ф. 208. Oп. 251. Д. 19. Л. 48, 49.)
«ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА МОЖАЙСКОГО СЕКТОРА НКВД
ОБ УНИЧТОЖЕНИИ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ В ТЫЛУ ПРОТИВНИКА
30 декабря 1941 г.
Совершенно секретно
Члену Военного Совета Западного фронта
тов. БУЛГАНИНУ
В соответствии с Вашими указаниями по уничтожению населенных пунктов, занятых противником, Можайским сектором [НКВД] проделано следующее:
Диверсионными группами НКВД, перебрасываемыми за линию фронта, были подожжены: РОГАТИНО, ЗАБОЛОТЬЕ, УСАТКОВО, АРХАНГЕЛЬСКОЕ, ВОЛЧЕНКИ, КОВРИГИНО, ГОРБОВО.
Агентурными группами сектора подожжены: КРИВОШЕИНО, НОВАЯ ДЕРЕВНЯ, ХАУСТОВО, ОГАРКОВО и ПАВЛОВКА.
Кроме того, в глубоком тылу противника агентурой было уничтожено в Смоленской области: в д. КРАСНЫЙ ЛУЧ школа, где размещались немцы, и вблизи г. КОЗЕЛЬСК бывшее общежитие стеклянного завода, где также размещались немцы.
Посланная нами агентура для уничтожения ДОРОХОВО, ВЕРЕЯ и некоторых других пунктов до сего времени не вернулась, а поэтому результаты выполнения этого задания неизвестны.
Начальник Можайского сектора [НКВД]
старший майор госбезопасности
ЛЕОНТЬЕВ»[77].
(ЦАМО СССР. Ф. 208. Оп. 2524. Д. 18. Л. 88.)
В конце ноября 1941 года штаб Западного фронта отправляет в Ставку план контрнаступления наших войск.
«Рассмотрев предложения Жукова, Ставка довела до командующих фронтами общие задачи предстоящего контрнаступления. Что же представлял из себя его план?
Для доклада Сталину были подготовлены всего одна карта, на которой красным карандашом были изображены полосы наступления, и объяснительная записка к ней.
В объяснительной записке командования Западным фронтом на имя Сталина от 30 ноября 1941 г. говорилось следующее:
“1. Начало наступления, исходя из сроков выгрузки и сосредоточения войск и их довооружения: 1-й ударной, 20-й и 16-й армий и армии Голикова с утра 3–4 декабря, 30 армии 5–6 декабря. <…>
3. Ближайшая задача: ударом на Клин, Солнечногорск и в истринском направлении разбить основную группировку противника на правом крыле и ударом на Узловая и Богородицк во фланг и тыл группе Гудериана разбить противника на левом крыле фронта армий Западного фронта.
4. Дабы сковать силы противника на остальном фронте и лишить его возможности переброски войск, 5, 33, 43, 49-я и 50-я армии фронта 4–5 декабря переходят в наступление с ограниченными задачами.
5. Главная группировка авиации (3/4) будет направлена на взаимодействие с правой ударной группировкой и остальная часть с левой — армией генерал-лейтенанта Голикова».
Под документом стояли подписи Г. К. Жукова, начальника штаба фронта В. Д. Соколовского и члена Военного совета фронта Н. А. Булганина.
Передавая этот документ через заместителя начальника Генерального штаба А. М. Василевского, Г. К. Жуков тогда же написал несколько строк лично для него:
«Прошу срочно доложить Народному Комиссару Обороны т. Сталину план контрнаступления Западного фронта и дать директиву, чтобы можно было приступить к операции, иначе можно запоздать с подготовкой».
Резолюция Сталина была короткой: «Согласен. И. Сталин»[78].
5 декабря войска Калининского фронта под командованием генерала Конева, а 6 декабря резервные армии Западного фронта генерала Жукова и правофланговые Юго-Западного фронта маршала Тимошенко пошли в контрнаступление.
Началась грандиозная операция, продлившаяся до двадцатых чисел апреля 1942 года.
Москву отстояли. Не могли не отстоять!
«Думается мне, — писал маршал Г. К. Жуков, — что дело обороны страны в своих основных, главных чертах и направлениях велось правильно. На протяжении многих лет в экономическом и социальном отношениях делалось все или почти все, что было возможно. Что же касается периода с 1939-го до середины 1941 года, то в это время народом и партией были приложены особые усилия для укрепления обороны, потребовавшие всех сил и средств.
Развитая индустрия, колхозный строй, всеобщая грамотность, единство и сплоченность наций, материально-духовная сила социалистического государства, высочайший патриотизм народа, руководство ленинской партии, готовой слить воедино фронт и тыл, — это была могучая основа обороноспособности гигантской страны, первопричина той грандиозной победы, которую мы одержали в борьбе с фашизмом».
Под этими словами явно подписался бы и Булганин, который почти не расставался с Жуковым во время Битвы под Москвой.
Несмотря на потери Красной армии, невзирая на промахи и упущения нашего командования, высокомерный немецкий генералитет, вся эта разряженная в кресты и нашивки со свастикой гитлеровская свора не выполнила ни одного задуманного стратегического плана! Фашисты не только не завладели Москвой, они получили то, чего заслужили, — смерть, увечья, унижение побежденных. Миф о самой непобедимой, самой сильной европейской армии был развеян.
Г. К. Жуков:
«Каковы же общие итоги великой битвы под Москвой? Немецкий генерал Вестфаль, описывая операцию “Тайфун”, вынужден был признать, что “немецкая армия, ранее считавшаяся непобедимой, оказалась на грани уничтожения”. Это же заявляют и другие генералы гитлеровской армии, такие как К. Типпельскирх, Г. Блюментрит, Ф. Байерлейн, Ф. Мантейфель и многие другие.
Что верно, то верно. В битве под Москвой гитлеровцы потеряли в общей сложности более полумиллиона человек, 1300 танков, 2500 орудий, более 15 тысяч машин и много другой техники. Немецкие войска были отброшены от Москвы на запад на 150–300 километров.
Контрнаступление зимой 1941/42 года проходило в сложных условиях и, что самое главное, как я уже говорил, без численного превосходства над противником».
Запад в лице англичан стал смотреть на Советский Союз и Сталина несколько другими глазами, промытыми правдой о победе советских войск под Москвой. Британский министр иностранных дел А. Иден, прибывший в декабре 1941 года в Москву на переговоры со Сталиным, совершил ознакомительный визит на один из участков советско-германского фронта. Ему показали огромные колонны брошенных немцами автомашин, бронетранспортеров и танков. Англичанин был поражен масштабами разгрома вермахта, которому не приходилось с начала Второй мировой войны терпеть таких поражений. Впечатления Идена от увиденного под Москвой оказали большое влияние на выработку правительством Великобритании дальнейшей политики военной помощи Советскому Союзу.
О впечатлении от вида брошенной вражеской техники говорилось в телеграмме члена Государственного Комитета Обороны Булганина от 16 декабря 1941 года. Находясь на недавно освобожденной территории в районе Яхромы, он сообщал Верховному главнокомандующему И. В. Сталину и командующему Западным фронтом Г. К. Жукову:
«Количество разбитых средних и больших немецких танков, бронемашин и автовездеходов на дорогах, лесных просеках и в лесах… превосходит все наши представления. Местность производит впечатление настоящего разгрома бронетанковых частей фашистов. Проезжая попутно видел лично не менее 60 разбитых танков и еще большее количество большегрузных автовездеходов… Считаю очень полезным обязать наши киноорганизации заснять картину этого разгрома фашистов».
Советские кинооператоры действительно засняли кадры, запечатлевшие момент поражения немецкой группы армий «Центр», и 23 февраля 1942 года на экранах кинотеатров страны появился документальный фильм Л. Варламова и И. Копалина, работа над которым началась еще в дни обороны столицы, — «Разгром немецких войск под Москвой». Фильм имел огромную популярность не только в СССР, но и в союзных государствах. В США он вышел под названием «Moscow Strikes Back» («Москва наносит ответный удар») и получил премию «Оскар».
(К месту заметить, что это был первый «Оскар» советских режиссеров. Следующий «Оскар» — тоже удивительный момент — получил Сергей Бондарчук за экранизацию романа Льва Толстого «Война и мир».)
Успех битвы под Москвой принес славу не только Жукову, но и Булганину.