Легкий женский смех в XIX столетии не исчез полностью, но он звучит свежо, только когда смеются совсем молодые девушки и девочки; в других случаях он двусмыслен. Смех добавляет удовольствия интимным отношениям, усиливая чары женщин, не претендующих на конкуренцию с мужчинами. В некоторых салонах еще слышен женский смех – например, у мадам де Дюра или у мадам Сабатье, зато у принцессы Матильды, чья прекрасная и благородная улыбка восхищает Гонкуров, женщин почти никогда не встретишь, потому что хозяйка находит их скучными. Молодой Стендаль, который так интересуется вопросом смеха и насмешек, признается, что ему всегда нравилось «перед женщинами, обладающими остроумием, выдавать себя за остроумного человека», и поэтому в письме от 25 сентября 1804 года он подбадривает свою сестру Полину: «Пиши мне почаще и постарайся хоть чуть-чуть посмеяться; только смех приносит облегчение».

Его героини охотно смеются. Матильда де ла Моль, как истинная аристократка, превосходно владеет искусством насмешки, а мадам де Реналь в объятиях Жюльена, в счастливой невинности пребывания в Вержи, вновь открывает для себя смех своей юности и «безумную веселость». Флобер распознает в Луизе Коле насмешливый талант, искусство остроумно шутить, изящную манеру замечать смешное (письмо от 27 марта 1852 года). Некоторые из смеющихся женщин, описанных Бальзаком[409], высокомерны и лишены иллюзий, как ловкая кокетка герцогиня Карильяно, иногда нелепы, как героиня романа «Провинциальная муза» Дина де ла Бодрэ, или беззаботны, как Натали де Манервиль: их смех скорее мелочен, а не остроумен или дерзок.

Добро несет только искренний, невинный смех, добавляющий женщине прелести; смеющийся голос Анриетты де Морсоф пробуждает простодушную веселость девушки, когда тело и душа еще в ладу. Примечательно, что самый веселый и изобретательный женский смех в «Человеческой комедии» исходит с улицы или из мира развлечений; бывшая проститутка Эстер, преображенная любовью к Люсьену де Рюбампре, танцовщица Туллия или актриса Флорина, не принадлежа к высшему обществу, выражают себя свободно: быть смешными – их удел.

Счастье, демонстрируемое Деей, лучезарной, веселой возлюбленной главного героя романа Виктора Гюго «Человек, который смеется», уравновешивает царящее вокруг зло. Бальзак неоднократно сравнивает обезьянью мимику с противоречащим душе смехом; братья Гонкур, в свою очередь, называли женщин «милыми обезьянками», а Золя, говоря о мадам Сурдис, которая заканчивала картины своего мужа, упоминал «этот уникальный женский дух обезьянничания». Даже порядочный, хотя и не всегда беспристрастный мужчина должен бояться женского смеха, ее острот, потому что «все эти ангелы опять превращаются в женщин рано или поздно, а у любой женщины выпадают минуты, когда она становится похожа на обезьяну и ребенка одновременно! А оба эти существа могут вас убить смеха ради», – говорит отвратительный бальзаковский персонаж Вотрен («Блеск и нищета куртизанок»).

Несмотря на всю их прелесть, женщин постоянно подозревают в ослушании. Братья Гонкур опасаются даже веселости юных девушек: «Современная жизнь с ее сложностью сделала юношу серьезным, озабоченным, даже невеселым. Но почему же современная девушка – такая насмешница, такая зубоскалка?»[410] (2 декабря 1880 года). И термин «шутка» под их пером несет в себе отрицательную коннотацию: это «легкомысленное ребяческое кощунство, современная нечестивая и шумная манера все подвергать сомнению, форма национального пирронизма; <..> отравитель веры, убийца уважения»[411].

Выражение «женщины-обезьяны» часто встречается в произведениях романистов и обозначает всех тех женщин, кто хочет взять на себя чужую роль. Писатели в своих романах, журналисты, авторы медицинских трактатов и брошюр по этикету стремятся вернуть их на место, то есть к домашнему очагу. Дамы хотят заниматься искусством или стать музами художников? «Там, где вы ожидаете найти ее сердце, вы найдете только ее талант» (Сент-Бёв, «Мои яды»). Многочисленные навязчивые женские образы, созданные в XIX веке, превозносят величие женского предназначения, отождествляемого с добродетелями Пенелопы, пассивной и внимательной спутницы мужчины, со святостью Мадонны, матери, склонившейся над ребенком.

Любое отклонение от шаблона беспокоит; если смеющийся мужчина – это «кариатида, поддерживающая плачущий мир», то смеющаяся женщина – не более чем ненасытная капризная куртизанка. Лишенный логики, бездумный, скептический, даже циничный, трудно сдерживаемый женский смех путает истинное и ложное; на протяжении всего столетия он ассоциируется с обезьяньей гримасой и непристойной жизнью тела. Более того, с поврежденным рассудком.