В этом артистическом мирке, полном сокрушительной негативности, мало или совсем нет пишущих женщин. При этом нельзя сказать, что писательниц стало меньше, чем было в предыдущем столетии. Но они почти не смеются, как будто смех может скомпрометировать их статус разумных взрослых женщин, способных мыслить; поэтому их голоса звучат в миноре, а мужская критика, снисходительная или злобная, бойкотирует их творчество, за исключением случаев, когда они высмеивают «синие чулки» и издеваются над всеми «этими кощунственными подражаниями мужскому уму»[406]. Некоторые дамы пишут, как прежде, естественно и с блеском, в соответствии с салонным духом.

Дельфина де Жирарден насмешливо наблюдает за утраченными иллюзиями; ей прекрасно известно, что женщин учат только слезы, но, несмотря на дружбу с Бальзаком, она вращается в обществе слишком светском, чтобы сочинять что-нибудь посерьезнее остроумных пустяков; в ее искрометном уме и громком смехе есть что-то искусственное, что раздражает Ламартина: иногда она смеется в театре так громко, что актеры вынуждены замолкать!

Мадам Ансело пытается привнести в свои комедии немного веселья, но, по словам Сен-Бёва, ей не удается избежать тона «прогорклой патоки». Мадам Одуар скорее зло, чем весело, ведет войну с мужчинами, каждому из которых она находит определенное место в своем «зверинце». Несмотря на то что перечислить имена авторов-женщин, бросающих вызов подвергающим их остракизму мужчинам, невозможно, все они говорят о своих страданиях и неудовлетворенности, выражая солидарность с угнетенными современницами. Каждая из них переживает собственный мучительный роман.

Женские мемуары в основном меланхоличны и полны противоречий. Пылкая Марселина Деборд-Вальмор воспевает томность чувств: ее жалобы и потоки слез говорят о том, что «она всегда была женщиной, и только женщиной», – вероятно, именно поэтому Бодлер щадит ее. Что касается Жорж Санд, обожавшей шутки, пышущей здоровьем и наслаждавшейся обедами в ресторане «Маньи» в компании остроумных сотрапезников, героини ее романов, тем не менее, всегда страстны и печальны, даже если частые воспоминания о мире детства возвращают им веселье. Борясь с патриархальной системой, она не доверяет телу, неожиданным проявлениям его желаний, и в особенности смеху, который в романе «Лелия» она называет «сатанинским». Смеющаяся Лелия вызывает ужас: «Почему вы смеетесь? – спросил он строго. – Неужели дух зла восторжествовал? Мне почудилось, что ваш добрый ангел только что улетел…»[407],[408]

Женщина, которая смеется, кажется ведьмой или дьяволом. Поскольку мужчины относятся к воинствующим «феминисткам» как к мегерам, тем приходится в атмосфере женоненавистничества контролировать свою речь, чтобы она могла звучать на публичной сцене. Их требования воспринимались как карнавальное нападение на установившийся порядок вещей – эту тему охотно эксплуатируют авторы бульварных комедий, потакающие вкусам широкой буржуазной аудитории.