Женский смех, хранящий часть тревожащей женской странности, ставит под сомнение некоторые мужские ценности. Он напоминает мужчинам об их страхах и пробуждает фантазии. В литературе можно проследить два противоположных полюса, фиксирующих два образа смеющейся женственности, а именно – женской любви: свежий смех гризетки и хищный смех похотливой женщины. На протяжении столетий эти два вида смеха будоражат мужское воображение, не претендуя на то, чтобы сказать о женщинах всё; однако, когда в обществе возник интерес к трактатам по физиологии, навешивающим гендерные ярлыки и своей псевдонаучностью поддерживая миф о том, что женский пол слаб, символическая нагрузка разных видов смеха возросла.

Философские, литературные и медицинские измышления держат женщину XIX века в плену ее образа или судьбы. Вспышки женского веселья всегда являются лишь ребячеством или животными импульсами – это доказывают новые мизогинные медицинские системы измерений и анализа, оставившие все ранее существовавшие клише далеко позади: «Все физиологи, изучавшие женский интеллект… сегодня признают, что женщины находятся на самых нижних ступенях человеческой эволюции и гораздо ближе к детям и дикарям, чем к цивилизованному взрослому мужчине»[412]. Пауль Мёбиус, которого часто цитируют в исследованиях истерии Зигмунд Фрейд и Йозеф Брейер, также настаивает на природной слабости женского мозга. Сущность женщины сводится к матке, настолько уникальной и слепой, что в конечном счете она всегда берет верх над образованием и культурой.