Весь XIX век один политический режим сменял другой, и нам не следует замыкаться на одной доминирующей теме литературного творчества. Тем не менее факт остается фактом: за редкими исключениями, женщины не допускались к основным культурным движениям; не будем забывать и о существовании «проблемы смеха, точнее, комического или смешного в целом, а следовательно, и его воплощения»[398]. Дух разочарования паразитирует на невинных удовольствиях и омрачает смех.

Руссо сожалел об ужасных последствиях комедий Мольера, которые вместо исправления нравов лишь унижали и высмеивали добродетель; комический дух XIX века не отражает никакой надежды, никакого прогресса, и в этом его величайший грех. Бодлер смеется над обществом бонвиванов, в котором инспекторы наказывали бы людей без гримасы счастья на лицах[399]. Может ли смех, словно яблочное зернышко, содержащее ничтожную долю цианида, быть ядовитым подарком страдающей неврозом Евы?

Современная культура интерпретирует постреволюционный смех в контексте реальности, которая теперь всегда двойственна, как вечное столкновение идеального и реального, красоты и уродства, возвышенного и смешного; мир, словно огромный Шарантон[400], презирается, и царит убежденность в том, что каждый из нас его пациент. Смеющийся смеется и над собой; каждый из них то Бувар, то Пекюше, то господин Прюдомм, то мадам Анго. Денди смеется. Теофиль Готье смеется, чтобы скрыть свою меланхолию, и, признавая, что в этом веке нет намеренно комического автора, он восхваляет светлый юмор зарисовок Гаварни[401], в которых милые Лоретты соседствуют с убогими воздыхателями[402].

Жерар де Нерваль, человек, который вскоре повесится, смеется, и, как писал Виктор Гюго в романе «Человек, который смеется», смех висельника, с зияющими дырами глаз и рта, символизирует смех всех шутов мира: «Зубы остались целы и скалились в подобии смеха»[403],[404]. У шута, описанного Гюго, есть миссия: для человека счастливого он – апогей гротеска и беды, и этот судорожный смех, переходящий в слезы, заложен в каждом из нас. Скоро поэты-зютисты, мистификаторы и прочие шарлатаны отринут свои уловки и перестанут пускать пыль в глаза[405].

Век, начавшийся со смеха, основанного на революционном «чистом листе», заканчивается шутливым смехом и насмешками в стиле парижского театра «Гран-гиньоль». Флобер задается вопросом о ценности всесокрушающего смеха: «Все началось с иронического байроновского рыка, и целый век рассматривает его в лупу и препарирует маленький цветок чувства, который так благоухал… когда-то» (Письмо Луизе Коле, 12 апреля 1854 года). Белый свет – это всего лишь фарс, превосходная шутка; художник, на худой конец, может осветить его своим талантом. Эстетизация конфликтов – вот ответ интеллектуалов.