Культурные сдвиги, вызванные Французской революцией, поспособствовали появлению нового отношения к смеху. Изменения, потрясшие общество, уничтожили какую-то часть старой доброй, ставшей мифом «французской веселости», связанной с культурой праздной беседы, с аристократическим духом и грубоватыми шутками. Граф де Сегюр в своих «Мемуарах» (1824) вспоминает оптимизм молодости накануне революции: «Мы, молодые представители французской знати, не сожалея о прошлом и не беспокоясь о будущем, весело смеясь, шли по жизни, восставали против старых мод, против феодальной гордыни наших отцов и их строгого этикета… Веселая философия Вольтера влекла нас, развлекая» и объединяла «преимущества патрициев со сладостью философии плебеев».

В многообразии городской жизни и склонности французов к общению кроется залог доверия и единства, подкрепляемого шутками, неожиданными оборотами речи, эпиграммами, – во всем этом находит выражение свобода каждого человека[385]. Луи де Жокур, один из авторов Энциклопедии, связывает эту устойчивую общительность с умеренным монархическим режимом, где король воплощает образ отца-покровителя, смирившегося с памфлетами и карикатурами.

С падением монархии разговоры и дебаты ведутся по новым законам: молодая Республика требует серьезных решений. Учтивые хозяйки салонов с их пикантной болтовней обвиняются в легкомысленных играх, доступных лишь избранным. Появилась необходимость в ином общении, в котором бы торжествовал разум. Что же до женщин, то их роль заключается не в том, чтобы блистать в кругу ученых и эрудитов, и уж тем более не в том, чтобы писать: «Самая порядочная женщина – та, о которой говорят меньше всего», – писал Руссо, очень серьезно относившийся к проблеме счастья.