Август 1793 года. Мадам де Кюстин в последний раз пришла на свидание к мужу, ожидающему казни в Бастилии. Они эмоционально прощаются. Вдруг мимо них проходит густо нарумяненный старик, закутанный в халат, отделанный лебедиными перьями: «Не думая о том, что румяна, возможно, предназначались для того, чтобы скрыть его бледность перед завтрашним эшафотом, супруги разразились безудержным смехом, переходящим в страшные судороги»[383]. Этот неостановимый, выворачивающий наизнанку смех был нервной разрядкой, истерикой, возможно, богохульством, но также презрением к судьбе и проявлением чувства юмора.

Смех, символизирующий панику, вывернутую наизнанку: противоречивое переплетение мрачности и бурлеска, комического и трагического, веселья и ужаса. Извращенные Демокрит и Гераклит. Вид нелепого загримированного старика, готового к смерти, напоминает клоунскую пантомиму или хохочущего Пьеро в лентах и бантах, готового к эшафоту, о котором в статье «Суть смеха» пишет Бодлер, видя в этой пантомиме «очищение комедии», «метафизику комического абсолюта», свойственную падшему человечеству, посредством чего смеющийся, сознавая величие некоего гротескно ликующего поэтического творения, понимает, что человек смехотворно слаб[384].

Вместо того чтобы сатирически изображать действительность, смех мадам де Кюстин выявляет контраст или, лучше сказать, выражает само «чувство» контраста, изящную шутку судьбы, наблюдающей за тем, как жертва украшает себя за мгновение до того, как ее голова полетит с плеч. Несмотря на то что сознание поглощено душевной болью, смеющийся человек, подобно художнику, интерпретирующему реальность в соответствии с собственным воображением, замечает комизм ситуации.