Особенности стиля и противоречивый статус авторов-женщин создали особую тональность женского романа. «Делайте что хотите, но вы никогда не сможете себе представить, что значит сочетать в себе силу гения, присущую мужчине, и рабское положение женщины», – писала Джордж Элиот в романе «Даниэль Деронда» в 1876 году. Заторможенность, чувство вины, время, украденное у общества, у ребенка или у семьи, унижение, беспомощность: смех пропорционален дефициту времени. На вопрос Шалонской академии о том, как можно усовершенствовать женское образование, Шодерло де Лакло отвечал, что не знает ни одного способа сделать это, поскольку женщина с хорошим образованием будет очень несчастна, если останется на своем месте, и опасна, как мадам де Мертей, если попытается его покинуть. Противоречие рождает иронию. Критика общества, в котором нет места женщинам-писательницам, подталкивает их легче расставаться со стереотипами.

Чувствуя себя провинившейся, она вынуждена идти на попятный и извиняться за свой «первородный грех», если только открыто не восстанет, став феминисткой, что в те времена было немыслимо. Поэтому она должна улыбаться и смешить окружающих, как мадам Риккобони, мадам дю Деффан, мадам де Шарьер, Джейн Остин и многие другие, с изяществом, которое критики-мужчины следующего столетия признают присущим только им[382].

В сущности, возможно, именно эти романистки по-настоящему открыли эру подозрительности в литературе, искажая повествование и делая записи на полях текста. Пародия, отступления, иронический комментарий – инструменты, используемые для того, чтобы нарушить ход повествования, – издавна были маркерами женского ума, посредством которых они выражают свои сомнения, парадоксы, стремление к эмансипации, одновременно добиваясь поддержки со стороны читателей. Ирония – это двустороннее зеркало, отражающее писательницу такой, какой ее видит мужчина, и такой, какой она воспринимает себя сама.