Иронию, лежащую в основе чувств, использует в своей стратегии осуждения жесткого патриархального порядка, обрекающего женщин на вечное подчинение, Изабель (Белль) де Шарьер. Она в подробностях описывает банальные ситуации. Как и многие коллеги этой писательницы, она посвящает себя пристальному изучению мелочей – румянца, вздохов, жестов, слов, шорохов – всего того, что скрывает недоступную истину: «Все эти пустяки скучны, но впечатление от них настолько сильное, что его невозможно передать»[377]. Не стремясь произвести эффект, она показывает, как устроено общество и как оно манипулирует чувствами, просто переводя взгляд, улавливает комизм обыденной реальности: то, что второстепенно, почти всегда оказывается самым важным.

Обладая талантом, сравнимым с даром ее современницы Джейн Остин, мадам де Шарьер использует все условности романного жанра: пишет о несчастной любви или потерянной репутации, о наивных молодых сиротах и вдовах, но эти условности постоянно подвергаются сомнению и уничтожаются скептической мыслью: причина несчастья чувствительных женщин – рассудительные мужчины, воплощающие требования общества. Возлюбленные куда-то исчезают, а ум не приносит счастья. Добродетель в конечном счете оказывается пустым звуком – она нужна лишь для того, чтобы девушка могла выйти замуж.

Монастырское образование и знатное происхождение ничему не служат: молодая аристократка Жюли, сбежавшая из отцовского замка, чтобы выйти замуж за простолюдина, заполняет канаву, через которую ей надо перебраться, портретами предков: «Дед был брошен в грязь, и так как одного оказалось недостаточно, за ним последовали второй и третий… Жюли и не подозревала, что пращуры могут принести такую пользу» («Дворянин»). Искусство романа само по себе есть не что иное, как огромная ложь, претендующая на то, чтобы «воспламенять, возвышать и облагораживать читателей».

И Изабель де Шарьер открыто пародирует сентиментальную моду, сочиняя историю «Три женщины» – многоголосное повествование, в которое вводятся побочные истории, рассказываемые от лица мужчины и женщины. Героини романа нетрадиционны – как писательница иронично отмечала в письме Генриетте Л'Арди в 1794 году, это «шлюха, мошенница и ханжа». Никаких хеппи-эндов: Изабель де Шарьер не питает надежд изменить общество, а мечтает лишь показать жестокость его основ, в том числе «браков по расчету», заключавшихся ради денег или титула: она по собственному опыту знает, что женщина должна вести себя и даже думать о себе с оглядкой на несправедливость предрассудков[378], но сохранять при этом чистоту совести. Шарьер играет на этих противоречиях, мечтая о раскрепощении женщин и даже об установлении матриархального порядка, идеи которого излагает в «Письмах из Лозанны».

Не веря в великие мифы – скорее в любовь, побежденную тяжестью повседневной жизни и слабостью мужчин, – она полагает супружескую жизнь смесью соблюдения приличий, благодарности, скуки и уважения: «Муж, которого убивают извечные домашние невзгоды, жена, гибнущая из‑за своей чувствительности и тягот семейной жизни» («Письма госпожи Хенли», 1785). Творчеству Белль де Шарьер созвучны романы Джейн Остин, открыто высмеивающей брак и возвышенные чувства в ироническом комментарии:

При том, что Генри был ею теперь по-настоящему очарован, сознавал и ценил ее достоинства и искренне дорожил ее обществом, влюбленность его, я должна признаться, выросла не из чего иного, как из чувства благодарности, – другими словами, – единственной причиной, заставившей его серьезно к ней приглядеться, была уверенность в ее привязанности к нему. Подобная разновидность чувства совершенно необычна в романах и весьма унизительна для гордости героини. Но если она так же необычна в реальной жизни, пусть мне хотя бы принадлежит честь открытия этого детища необузданного воображения[379],[380].

Обе романистки сознают, что «подрывают устои» эмоциональной игры. Их полные живости, остроумных колкостей и изящных шуток истории пронизаны горечью и грустью. Как и многие ее современницы, Белль де Шарьер хотела бы верить в сладость беседы, истинность чувств, силу разума, но на лицемерие она не способна. Вынужденно подчиняясь патриархальному порядку, эти дочери эпохи Просвещения в конечном счете сбрасывают маски.

Их ирония меняет вектор и становится самоиронией. Они смеются над своей внешностью и старостью, над своими злоключениями и недостатками, их остроумие заставляет замолчать эмоции. Автопортрет Белль де Шарьер, написанный под псевдонимом Зелида, – шедевр иронической рефлексии, где каждый штрих отрицает предыдущий и выявляет противоречивость характера каждого человека:

Склонная к состраданию, обладающая щедрым и великодушным темпераментом, Зелида добра лишь в принципе. <..> Ее природное тщеславие безгранично: этим она обязана знанию мужчин и презрению к ним. Однако это тщеславие связано и с ней самой. <..> Зелида, которая никогда бы без причины не ударила собаку и не раздавила самое отвратительное насекомое, возможно, иногда хотела бы сделать несчастным мужчину, и притом ради забавы, чтобы получить минуту славы, которая совсем не льстит ее рассудку и способна лишь на мгновение потешить ее тщеславие <..>. Вы, возможно, спросите, красивая ли она, хорошенькая или же обладает обычной внешностью. Я не знаю; это зависит от того, любят ли ее или она хочет, чтобы ее полюбили. <..> Чрезмерно нежная и не менее деликатная, она не может быть счастлива ни с любовью, ни без любви. <..> Источник всех бед Зелиды – слишком сильные и яркие для ее организма ощущения, лихорадочная активность, которую некуда приложить. Будь Зелида не столь чувствительна, она обладала бы душой великого человека; если бы она была не так умна и остроумна, она была бы лишь слабой женщиной[381].

Неизменная ирония – вот способ защитить себя от страданий, получить удовольствие от того, что невозможно изменить. У Белль де Шарьер спонтанно возникает эпиграмматический тон, иногда в ущерб ей самой, но ее разум никогда не гасит чувств, и именно из неразрешенного конфликта между разумом и чувствами, из фатально сложившихся социальных или экономических обстоятельств рождается ее покорный и насмешливый взгляд.