Чувство первично, и оно вступает в соперничество с разумом. Писатели, и мужчины, и женщины, выбирают схожие темы для своих романов – например, несчастную любовь – и одни и те же жанровые рамки: эпистолярный роман или исповедь, и различить эти романы нелегко; хотят того авторы или нет, в их произведениях очень много общего: мадам Риккобони пишет продолжение «Жизни Марианны» Мариво; ей самой подражал Лакло, который пятнадцать лет спустя использовал название ее сочинения «Эрнестина» (1761), а Буте де Монвель адаптировал для театра «Письма мадам де Сансер»[374].

Но иногда можно выявить тонкие нюансы в женском воображении и преобладание определенных тем: например, женщины чаще пишут об отношениях матери и дочери или о неверности, тем не менее четкие критерии различия установить не удается[375]. Романисты и романистки встают на сторону девушек, приносимых в жертву интересам родителей или ставших жертвами мужского желания. Брак почти никогда не представляется хеппи-эндом, скорее описывается суровой реальностью повседневной жизни. Героини – одна чувствительнее другой, и эта чувствительность не делает их счастливыми, а непостоянство, легкомыслие и вероломство мужчин осуждаются авторами обоих полов. Эти романы звучат по-женски, даже по-феминистски, в них писатель-мужчина выступает в облике своего женского двойника.

Однако мы можем обнаружить ироничную стратегию, которая почти систематически используется в романах, написанных женщинами, причем на нескольких уровнях. Писательница, не желавшая, чтобы ее творчество воспринимали как женское и относились к нему с пренебрежением, не допускает и намека на идентификацию себя с рассказчицей и героиней, более или менее явно вводя элемент критики. Читатель должен оценить мастерство рассказчика, описывающего героиню, запутавшуюся в перипетиях романа и блуждающую вслепую, и услышать разные звучащие голоса.

Откровенно пародийное и плутовское, бодрое приключение Полины в «Злоключениях любви» мадам де Тансен обыгрывает эту свободу. Рассказчица высмеивает основы современного общества: воспитание девиц, матримониальные планы, отцовскую власть, деньги, благородство, якобы аристократические ценности. Вот что она пишет о деньгах: «Мой отец родился, чтобы мыслить более разумно <..>, но едва ли человек чувствует эту потребность, наслаждаясь огромным состоянием, которое ему не пришлось сколачивать самостоятельно». Или о юной Полине: «Моя дочь хрупка, – говорила моя мать (потому что богатая наследница должна быть такой)».

Или вот об очевидном преимуществе знатности: «Но почему, – спрашиваю я, – эта знатность так высоко ценится? – Потому что происхождение знатного человека почти всегда заслуживает уважения, – ответила она». Героиня позволяет себе попасть в ловушки самолюбия, с которыми столкнулась и которых смогла избежать писательница. Читателю приходится постоянно приноравливаться и «читать спустя рукава».

Именно эту ироничную и лишенную иллюзий ясность – «я пишу, чтобы развлечь себя» – использует мадам Риккобони в «Продолжении Марианны», дописывая незаконченный роман Мариво «Жизнь Марианны». Она начинает с того места, где остановился Мариво, то есть с момента, когда Вальвиль, по-видимому, отдает предпочтение мадемуазель Вартон, в то время как огорченная Марианна размышляет в монастыре о том, как ей следует поступить. Марианна мадам Риккобони совсем не похожа на озорную и подвижную простушку, описанную ее прославленным предшественником, – возможно, благодаря чрезмерной ироничности. Меняется не просто взгляд рассказчицы, зрелой Марианны, которая вспоминает юность и рассказывает о событиях своей жизни, – меняется именно восемнадцатилетняя Марианна: брошенная возлюбленная утрачивает иллюзии и начинает мыслить трезво.

Ирония – психологический рычаг ее поведения, с помощью которого жертва превращается в палача, клеймя незрелость любовника. Девушка отдала себя и вновь обрела. Ожидая ее прощения и вместе с тем желая увидеть горе, дабы убедиться, что она по-прежнему принадлежит ему, Вальвиль встретил лишь насмешку: сердце Марианны, как он правильно заметил, напоминало «только что открытую страну, которая видна, но куда не проникнуть». Марианна стала жестче, ее улыбка служит щитом, прикрываясь которым она может совершать соблазнительные маневры, показывая то руку, то ладонь, то шею, потому что всё всегда театр: мимика, жесты…

И вот я снова хитро улыбаюсь, улыбка украшает меня и приводит Вальвиля в ярость. Он встает, опрокидывает стул, ходит большими шагами, волнуется, открывает и вновь закрывает окно, смотрит на меня, отворачивается, мечется по комнате, с трудом дышит, сжимает руки, поднимает их, опускает, не отдавая себе отчета в собственных действиях. И я мысленно аплодирую себе и снова улыбаюсь…

Мадам Риккобони постоянно подчеркивает пикантную, «чуть язвительную» улыбку Марианны, которая не сходит с ее лица до конца романа: девушка иронизирует над трогательной маленькой девочкой, которой она была. Эта улыбка – гарантия возможности отомстить Вальвилю: он понял, кого потерял, и готов стать другим. Марианна, изобразив безразличие, отказывается от его протянутой руки, как принцесса Клевская отказалась от Немура. В финале звучит иронический аккорд: мадам Риккобони завершает роман по-своему, вступая в противоречие с Мариво; другие интерпретации полностью исключаются.

Любила Марианна Вальвиля или нет – сказать трудно, да это и не имеет для рассказчицы никакого значения: «Если вы забудете, какова я, и будете постоянно ко мне придираться, все скоро закончится». Если Мариво через свою героиню стремился изобразить многогранность любящего человека, то мадам Риккобони намеренно выставляет напоказ сдержанный «феминизм», в котором женщины проявляют инициативу и освобождаются от любого давления, социального или любовного. Одержимая идеей неверности, убивающей любовь, писательница не может не дать выхода своей горечи, насмехаясь над мужским тщеславием и ничтожностью их поступков: «Как только появляются первые признаки бури, он вдруг вспоминает: я – мужчина! Буря тут же утихает, и наступает спокойствие… Гордец начинает лгать…»[376]

Мы никогда не узнаем последних слов этой истории: «Прежде чем я вступлю в самую интересную полосу своей жизни, дайте мне немного отдохнуть!»