Не всегда понятно, где кончается ирония и начинается сарказм. Первая вливается в многозначный дискурс, от которого сам автор держится как бы в стороне, второй же – часть серьезного дискурса, куда автор, напротив, не без доли ярости стремится внедриться[356]. Если мадам де Роган под маской анонимности довольствуется остроумным переворачиванием рассуждений, то другие выбирают более рискованные стратегии. В резких, полных возмущения сочинениях писавшей о «споре о женщинах» Мари де Гурне, которую Монтень называл приемной дочерью, звучит горький смех, больше похожий на гнев, чем на игру. Мари поддается своей горячности.
Ее лингвистические открытия и откровенный юмор призваны сломить высокомерие клеветников-мужчин: эти «антропофаги» пожирают честь женщин, одобряя любые мизогинные рассуждения, эти лжеученые «лучше разбираются в своих бородах, нежели в разуме». Мари заявляет о своем праве «смеяться походя», поскольку, по ее словам, «на кота, сидящего на окне, больше всего похожа кошка, поэтому шутки будут уместны». Слишком воинственная, слишком эмоциональная, чтобы лукавить, она хочет «говорить прямо» и идти своим путем, отказываясь от иронической двусмысленности и переосмысливая остракизм, которому подвергается пишущая женщина.
Сатира Мари де Гурне воинственна. Писательница ополчается на придворное общество и его мнимые ценности: сначала на лжеписателей, которых она считает шутами, мелкими душонками или «ничтожными умами», обедняющими язык и довольствующимися кудахтаньем; затем на придворных, пресмыкающихся перед своим господином, «рыцарей бутылки и кабаре»; затем на нелепых галантных кавалеров, «тщеславных молодцов, которые считают делом чести преследовать молодых женщин и избегать тех, кому за тридцать или тридцать пять, как бы ни было приятно общаться с ними»; на «лощеных ученых мужей», считающих подобающим занятием «умягчение козьего помета», и, наконец, на всех этих «велеречивых девиц», которые не осмеливаются произносить такие слова, как «репей»[357] или «артишок»![358]
Для контратаки сойдут любые средства: эпиграмма, карикатура, бурлескная картинка, но также и ирония. Сознавая, на что она способна в интеллектуальном плане, Мари де Гурне отважно смиряется с положением сумасшедшей добродетельной «старой девы», любящей кошек, сварливой амазонки, которую злобно высмеивают клеветники. Как, кардинал Ришельё, которого попросили назначить ей пенсию, потешается над ней? Она отвечает не дрогнув: «Вы смеетесь над бедной старушкой. Смейтесь, великий гений, смейтесь, каждый должен внести свою лепту в ваше развлечение».
Кардинал, удивленный присутствием духа Мари, попросил у нее прощения, добавляет Таллеман де Рео[359]. Стремясь защитить несчастных жертв великого искусства, коим является «непреодолимая тяга к зубоскальству», она обрушивает на клеветников всю мощь своего красноречия. Невеселый деланый смех становится орудием в руках горячей амбициозной личности, которая, начитавшись Монтеня, научилась преодолевать предрассудки и смело отстаивает равенство полов. Но Мари де Гурне была слишком резка по отношению к принятому в свете и в образованных кругах того времени, чтобы отношение со стороны стана мужчин оказалось теплым.
Женщина может отстаивать свои права в шутливой форме, но как ей ответить, если она решит взять в руки оружие?[360] Смех слишком раздражает приемную дочь Монтеня, поэтому он не приносит облегчения и не оказывает по-настоящему благотворного действия.