Ирония – один из приемов, используемых романистками. Ирония – смех ума, не прямая насмешка, но умение сохранять дистанцию. Можно сказать, что это сила слабых, хрупкая броня бессильного интеллекта. Вслед за Набоковым Женевьева Бризак называет ее «ходом конем»[342], то есть «внезапным отклонением в одну сторону шахматной доски», или крюком, одна из сторон которого сломана. Мнимая мягкость иронии позволяет женщинам перевернуть смысл истории.

Набоков анализирует роман Джейн Остин «Мэнсфилд-парк». Героиня-рассказчица, обладающая блестящим интеллектом, насмехается над пустыми салонными разговорами и ставит под вопрос ценности, принятые в обществе; по легчайшим намекам читатель понимает, что вряд ли она этому обществу принадлежит: «Она была счастлива принять приглашение и спросила себя: почему я должна этому радоваться?» Женская литература играет на этом сомнительном приеме, на незаметном «точечном» действии, обнаруживающем разрыв между видимостью и истиной. Согласно метким словам Милана Кундеры, ирония «лишает нас определенности, обнажая неоднозначность мира» («Искусство романа»).

Сократовская формула иронии (eironia по-гречески), вопрос с притворным незнанием ответа, подробно описывалась и использовалась теоретиками риторики, начиная с Цицерона и Квинтилиана, и в XVIII веке называлась «честным притворством», потому что правда, то есть скрытый мотив, с первого взгляда не видна. На сцене выступают три действующих лица: тот, кто иронизирует, тот, на кого направлена ирония, и третий соучастник, читатель-свидетель: первый опускается в подчиненное положение, чтобы переоценить второго, и подает третьему сигнал о том, что это его самоуничижение – фикция; второй – наивный – участник сцены получает только первую половину сообщения, в то время как третьему – читателю-свидетелю – скрытый смысл оказывается ясен[343].

Смех возникает из‑за несоответствия и особенно хорошо подходит женской литературе, создаваемой с позиции слабости: рассказчица делает вид, что принимает унизительную для себя ситуацию, в которой оказалась, чтобы затем опозорить противника, вызывая скрытый смех. «Быть ироничным – значит отсутствовать», – отмечает Янкелевич[344]; ирония – это способ безнаказанно, не подставляя себя, нанести удар. Подобное построение может усложняться созданием других пар: писательница – рассказчица, рассказчица – героиня; они могут меняться местами и взглядами в соответствии с многослойностью конструкции, в которой каждый новый слой разрушает предыдущий.

Читателю предстоит настроить взгляд и расшифровать несоответствия. Но иронизирующему следует быть осторожным, потому что он играет с огнем: если смех – это откровенность тела, то ирония, смех ума, должна лишь внушать и сеять сомнение; она подразумевает естественность и легкость, в противном случае наносимый удар может стать агрессией или оскорблением.

Ирония действует не напрямую. Вирджиния Вулф видит в оптических играх способность женского взгляда нарушать перспективы: в эссе «Своя комната», где отстаивается право женщин писать, она сравнивает себя с рыбаком, который ловит на крючок идеи, кажущиеся грандиозными, если смотреть через призму воды, но оказывающиеся незначительными, если положить их на траву. Образ символичен, потому что женщина-писательница, привыкшая к бытовым мелочам, может, отдаляя или приближая свой оптический фильтр, расширять или сужать мир, исследовать скрытые области, которые в конечном счете при хорошем освещении не так уж и малы.

Она сама по себе играет для мужчины роль увеличивающего зеркала воды, отражаясь в котором тот кажется вдвое больше: «Потому Наполеон и Муссолини и настаивают на низшем происхождении женщины: ведь если ее не принижать, она перестает увеличивать»[345],[346]. Мужское превосходство – это эффект увеличительного зеркала, предмет насмешек.

В XVI веке мадемуазель де Брашар выражала негодование, вызванное властью мужчин, подобной визуальной метафорой: «Вот что я хочу сказать: я твердо убеждена, что этим господам хотелось бы видеть нас жалкими безмозглыми дурами, чтобы оттенять и придавать больше блеска их прекрасным умам»[347]. Подобно анаморфозу, ирония играет с перспективами, из которых лишь одна – скрытая – может восстановить истинный смысл.

Другие методы, работающие по той же схеме искаженного или перевернутого отражения, питают арсенал женского смеха, всегда паразитирующего на мужских правилах. Ирония связана с пародией, поскольку рассказчица, используя эвфемизмы, антифразисы, оксюмороны, двусмысленность и прочие стилистические приемы, с помощью которых пытается сформулировать суть высказывания и ее противоположность, подражает мужской речи. Мизогинный дискурс делается бесполезным и при помощи самоиронии; скрытая цель собственного принижения – подчеркнуть нелепость других.

Ложно-наивная скромность, с которой женщины сочиняют предисловия, чтобы завоевать поддержку читателя, тоже служит частью этого ироничного самоуничижения. Переодевание – лучшая маскировка, с помощью которой писательница может примерять на себя несколько ролей – автора, рассказчика, персонажа, которые преломляются друг в друге. Спрятавшись за псевдонимом, благодаря нейтральности, которую дает анонимность, или представ в образе рассказчика-мужчины, она пользуется всеми стратегиями дистанцирования. Пишущие женщины начали с успехом использовать эти литературные приемы еще при Старом порядке и продолжают в наши дни, украдкой смеша читателей и соблюдая при этом приличия.

На протяжении столетий темы, затрагиваемые литературой, и цели, которых хотели добиться писательницы, менялись, но так или иначе касались эмансипации женщин: борьба с мизогинией и злоупотреблением властью мужчинами; право избежать давления и предопределенности, вызванных философской или медицинской традицией; право думать о жизни, любви, смерти вне стандартных категорий брака и материнства; наконец, простое право быть собой – все это создает в тексте атмосферу уверенности и порой отражает кризис идентичности с его радостями и неудачами при столкновении с жестким патриархальным обществом.

Женщины, которые пишут, хотя бы ради смеха, часто готовы восстать, сбросить с себя ярмо. Если им чужда буффонада и они не обладают в чистом виде комической жилкой, то их тексты, подчас серьезные, а иногда и печальные, озаряет внутренний смех. Говорят, что в трагедии «ирония становится глубже», поскольку ей удается заставить человека улыбнуться ситуации и в то же время напомнить, что выхода из нее нет.