Компаний, состоящих из представителей обоих полов, становится все меньше, а вместе с этим отступает и дух Просвещения. Мадам Виже-Лебрен, вернувшись из эмиграции, обескураженно заметила, что мужчины и женщины в салонах проводят время по отдельности: «Можно было бы подумать, что здесь собрались враги; кроме хозяина дома, к нам не подошел ни один мужчина»[335]. Это разделение по признаку пола забавляло Стендаля, видевшего в нем отголосок комедий Мольера, в которых высмеивались образованные женщины и жеманницы: тем, кто не интересуется политикой или общественными движениями, нечем больше заняться, кроме как часами наряжаться, а затем «появляться на полчаса в салоне, где мужчины разговаривают между собой в сторонке, а женщины осматривают друг друга критическим взором»[336],[337].

Роль и пространство женщины теперь четко ограничены, особенно в буржуазных кругах, где главной ценностью считаются супружеские добродетели; это обстоятельство позволило графине д'Агу высказать мнение, что «остроумие, желание нравиться, кокетство, блеск, пикантность – все то, что составляло живость и изящество парижских разговоров, угасло в пресной домашней рутине»[338]. Мужчины, желающие свободно пообщаться и посмеяться, предпочитают встречи в кафе, а их жены с головой погружаются в благотворительность. Благовоспитанные женщины стремятся научить дочерей хорошим манерам, чтобы те, в свою очередь, стали идеальными супругами.

Тем более примечательно, что в середине века мадам Сабатье, порвавшая с чопорным обществом, стала приглашать в свой дружелюбный салон на улице Фрошо нескольких писателей: здесь музицировали, устраивали костюмированные вечера и литературные чтения, играли в шарады и много смеялись. Женщины не стеснялись показаться забавными, а поэты – Теофиль Готье, Шарль Бодлер, Максим Дюкан – импровизировали, используя предложенные рифмы, а иногда позволяли себе выступать с грубоватыми и непристойными стихами. И все же салон прекрасной Аполлонии ничем не напоминал аристократическую гостиную, где часто бывают дипломаты и академики.

С установлением Республики по сути ничего не меняется, остроумие по-прежнему оттачивается в разговорах. Словесное мастерство, живая реакция и интриги остаются маркерами социального кодекса XIX века и, по мере демократизации общества, прочерчивают своего рода границу между «посвященными», теми, кто претендует на то, чтобы стать «посвященными», и всеми остальными. Благодаря этим маркерам женщины могут блистать, не отказываясь от скромности и соблюдения приличий, которых требует принадлежность к прекрасному полу. В свете смех всегда сочетает в себе две функции – включения в сообщество и исключения из него, в зависимости от того, содержится ли в шутке насмешка.

Заразительный двусмысленный смех подпитывает нарциссическое удовольствие группы, а также высокое положение остроумца в социальной иерархии, примером которой станет салон Германтов. Неподражаемые слова принцессы – символ торжества удовольствия от язвительного смеха, в котором смешиваются желание понравиться, самоуверенность и вкус к насмешке: «Принцесса, разразившись смехом, который был у нее особенный и имел двоякое назначение: показывать окружающим, что она над кем-то потешается, и в то же время делать ее более красивой, поскольку черты ее лица собирались при этом вокруг оживленного рта и блестящего взгляда, – отвечала…»[339],[340]

В противоположность ей мадам Вердюрен, деспотичная буржуазная дама, довольствуется тем, что правит своим салоном и не пускает туда «зануд»; у нее в доме «смеются», «наслаждаются болтовней», делают вид, что из приличия сдерживают смех. Когда после несчастного случая у нее стала болеть челюсть, она сама перестала «хихикать». В этой маленькой игре притворства она одерживает победу над бедным Вердюреном, который, «смеясь всерьез, очень быстро истощал свои силы, так что всегда бывал превзойден и побежден хитрой уловкой г-жи Вердюрен, заливавшейся притворным, но непрестанным хохотом»[341]. Но челюсть, мимика, снобизм делают ее прежде всего смешной.