«Насмешка – вот литература умирающего общества»[329], – замечает Бальзак в предисловии к «Шагреневой коже». А Стендаль посвящает целые страницы резкой критике насмешки – виду спорта, в котором французы преуспели. Удовольствие от общения не только не способствует гармонии в обществе, но и подрывает его изнутри, воспитывая лицемерие, иронию и жестокость. «Мы думали, чтобы говорить, говорили, чтобы сорвать аплодисменты, и все, чего нельзя было сказать, казалось лишним», – с горечью замечает мадам де Сталь[330]. Мадам де Сталь слишком искренна, чтобы демонстрировать свою пикантность или просто игривость. Но она любит блистать и размышляет об источниках веселья и его социально-исторических условиях, сетуя на то, что во Франции с ним наблюдаются перекосы.

Вероятно, ей по-прежнему нравится быть в обществе, тем не менее «шутка растеряла свое изящество, не утратив при этом недостатков», потому что она обрушивается на все истинные чувства: «В прежние времена люди так щепетильно относились к тому, чтобы в манерах и письмах проявлять хороший вкус, что, чтобы развлечься, достаточно было пошутить о нелепости вульгарных форм или банальных высказываний; теперь же, когда в этом отношении все стало так запутанно, шутка стала нацелена против чувства и даже мысли»[331]. Остроумная женщина оказывается в опасности особенно в том случае, если ради того, чтобы блеснуть, отвергает сердечность.

Эта пагубная и разрушительная веселость, этот смех сквозь слезы доставляет лишь мимолетное удовольствие, противное справедливой душе. Дочь мадам де Сталь Альбертина, герцогиня де Брольи, не менее прекрасно выразила эту мысль в письме от 1824 года, где приводит определение остроумия, данное Лабрюйером: «Истинная веселость исходит от воображения; вместо того чтобы видеть негативную сторону, она видит связь вещей; это по-настоящему оригинально»[332]. В XIX веке любовь к остроумию сменяется интересом к глубине чувств.

Положила ли революция конец веселью? Салонов, где остроумные женщины восстановили дух Старого порядка, было множество, – каламбуры и остроты Жюльетты Рекамье, мадам де Дюра, графини де Буань, герцогини д'Абрантес, Дельфины де Жирарден повсеместно цитируются… Бальзак признается, каким счастьем для него были вечера, где собирались припозднившиеся гости, а Стендаль грезил гостиными на восемь – десять человек, где велись веселые разговоры, где рассказывали анекдоты, где в первом часу ночи подавали легкий пунш и где у женщин были любовники: «Место, где я чувствую себя лучше всего на свете» («Жизнь Анри Брюлара»). И все же атмосфера изменилась, хотя дворец Рамбуйе вновь войдет в моду благодаря одной из пьес мадам Ансело[333] (1842).

Прошлое вызывает ностальгию. Вчерашние салоны представляли собой пространство, где частная жизнь перемежалась общественной; в эпоху Реставрации их захватили политические дебаты, амбициозные молодые люди, завсегдатаи этих салонов, пользовались покровительством женщин, чтобы преуспеть в обществе. Здесь звучит бессмысленная чепуха, успех обеспечивается лестью, дух щедрости утрачивается в пользу карьерных интересов, в моде парадоксы, а на смену импровизациям приходят записные остроты. Эпоху Июльской монархии можно назвать временем расцвета каламбуров и намеренного искажения слов, заменивших остроумные словесные дуэли XVIII века[334].