Однако дам уничтожающая критика Уолпола не затрагивает. Они, «судя по всему, не из той же страны (что мужчины); если они веселятся меньше, чем раньше, значит, они образованнее». Образование и правда принесло плоды; с тех пор как Мольер издевался над педанткой Армандой, многие дамы раскрепостились и приобрели знания, несмотря на то что правила приличия по-прежнему рекомендовали быть благоразумными и скромными. Кое-кто из дам косвенным образом влиял на политическую жизнь. Другие зарабатывали книгами, и книги эти не ограничивались отражением мужской культуры.

Но именно потому, что женщины проникли в мужскую сферу, они рисковали потерять то, что составляет их глубинную сущность: благодаря этой эволюции женщины вышли в общественное пространство и получили доступ к новой власти, что тревожит Руссо. Под влиянием женщин жизнь наполнилась клеветой и сатирой, сплетнями и скандалами. Их заботит «не столько то, чтобы их любили, сколько то, чтобы их развлекали», поэтому, чтобы было побольше развлечений, нужно ничего не любить: «Хорошеньким женщинам неугодно сердиться, поэтому их ничто и не сердит; они любят посмеяться, а над преступлением нельзя подшутить, поэтому мошенники, подобно всем, – люди порядочные»[314],[315]. Не говоря уже о галантности, о лжи, произнесенной «плавным, дружелюбным, легким и естественным» тоном, или о супружеских изменах, которые поощряют тайные намеки и недомолвки.

Куда подевался невинный смех? Разговоры способствуют потере чувствительности; вещи начинают восприниматься лишь с забавной стороны, кинжал красноречия оттачивается не для того, чтобы поражать порок, а чтобы высмеивать окружающих и получать от этого удовольствие. И добродетельный философ обрушивает обвинения на французский стиль общения, с его развращенностью, пустой болтовней и извращенными чувствами: «В Париже, напротив, женщины любят проводить время только с мужчинами, лишь с ними чувствуют себя непринужденно. В каждом собрании хозяйка дома почти всегда – единственная женщина в кругу мужчин. <..> Вот женщина и учится говорить, действовать, думать под стать мужчинам, а они – под стать ей»[316].

Их веселость неестественна, их улыбки лживы. Поскольку сердца бескровны, а представители обоих полов находятся вместе, разговор ведется ни о чем, с единственной целью «придать видимость благородства безнравственности». Дружеская компания, весело и невинно беседующая под вязами Кларана, противопоставляется парижскому салону. Не более снисходителен к парижскому свету и Вольтер, самый ироничный француз: «Есть ли у парижского общества иная пища для ума, кроме клеветы, шуток и злобы?» (Письмо мадам дю Деффан, 13 июля 1768 г.).

Дамы, царящие в аристократических салонах, – мадам де Люксембург, мадам де Грамон, мадам де Мирпуа, герцогиня де Флери, – обладают врожденной склонностью к бесцеремонности. Братья Гонкур позже назовут это общество «осиным гнездом», а мадам де Жанлис в шутку окрестила их стиль общения «живостью блох», потому что боязнь не соответствовать последнему крику моды сделала их глаз в высшей степени наметанным. Мало кому, как герцогине де Шуазель, удается избежать необходимости высмеивать всех подряд, сохранив при этом репутацию остроумной женщины. При помощи насмешки беспокойный и ничем не занятый ум как бы выпускает пар. Маркиза дю Деффан, экстравагантность которой весьма показательна, жалуется на скуку, которая ее гложет, на «этого червя, из‑за которого ничто не идет нам на пользу», а ее навязчивость, в свою очередь, наводит скуку на других. Ее ум слишком ясен и нелюбопытен, суждения остры; ее ужасают красивые фразы: она не в силах поддаться иллюзиям страсти и при этом не может оставаться в одиночестве. Отсюда все ее разговоры и переписка, дружба с самыми язвительными людьми своего времени; только это может вывести ее из депрессии, развеять скуку жизни и страх смерти и прервать сетования на то, что «зачем-то появилась на свет».

Она обменивается сатирическими куплетами и разделяет удовольствие от очернения всех и вся с Вольтером, с мадам де При, а затем со своей утонченной и изысканной сообщницей, мадам де Сталь-Делоне. Ведь, чтобы получать удовольствие, нужно злословить: «Давайте смеяться друг над другом, и пусть смеются над нами, это хорошо, с какой стороны ни посмотри, – выдвигает манифест мадам де Сталь-Делоне и добавляет: – Уже давно мы с вами делим людей на дураков и сумасшедших». «Как забавны эти животные – мужчины и их самки! В дни, когда мне удается выспаться, я смеюсь над ними»[317]. Ироничное остроумие мадам де Сталь-Делоне, ее колкие формулировки и меткие фразы не могут не нравиться «ее королеве», которая, как нетрудно догадаться, читает описание ненавистной мадам дю Шатле с улыбкой: «Она пересматривает свои принципы, это упражнение, которое она повторяет каждый год, в противном случае она могла бы их растерять».

Или вот как она иронизирует над высшим обществом, окружавшим ее покровительницу, герцогиню Мэнскую: «Они вытягиваются во весь рост, чтобы казаться повыше, и становятся такими худыми, что сквозь них проникает дневной свет». Мадам дю Деффан, как и ее подруга, делит мир на «обманщиков, обманутых и болтунов» и защищается от жизненных невзгод с помощью насмешек. Абсолютный отказ от признания нравственной ценности страданий, развращенный интеллект, аристократическая ирония вдохновляют эти праздные умы на создание язвительных эпиграмм.

Приблизительно в 1730 году появилась новая игра – persiflage[318] (осмеивание, зубоскальство), весьма жестокая, пользовавшаяся во второй половине века бешеным успехом среди записных остряков. Высмеивание само по себе старо как мир, однако в эпоху Просвещения стало признаком хорошего тона. Играть в эту игру можно по-разному. Для начала все выглядит безобидной шуткой: из частей разных слов игроки составляют новые причудливые, неожиданные вуалирующие смысл слова. Название игры персифляж произошло от слова parfilage – извлечение золотых нитей из старых галунов, кружева или вышивки и сматывание их в клубки. Это салонное занятие было очень популярно в 50‑х годах XVIII века.

Бессвязная беседа, которая поддерживается в одной и той же гостиной, – это игра; разговор ведется сразу на десять тем, не следуя никакой логике или порядку, неожиданные импровизации вызывают взрывы смеха: «Надо, чтобы тот, кто говорит о войне, позволил прервать себя женщине, желающей поговорить о чувствах; чтобы она, полная идей, вызываемых у нее столь благородной темой, которой она так хорошо владеет, вынуждена была замолчать и слушать галантно-непристойный куплет; чтобы исполнитель этого куплета, к великому сожалению всех присутствующих, уступил место моралисту, которого бы мы немедленно заткнули, чтобы ничего не упустить из рассказываемой сплетни…»[319]

Публика смеется над тем, чего не понимает, потому что смеяться – это хороший тон. В стихотворении мадам дю Деффан парфиляж, развлечение светских дам, – идеальная метафора для злословия:

Эта игра основана на общей ненависти, а не на дружеском сговоре, и разговор напоминает бездушный и бессмысленный механизм. Из сбивающей с толку бурлескной шутки она превращается в интеллектуальное развлечение для либертинского ума. Стратегия состоит в выборе мишени – человека, плохо знающего правила группы; жертву начинали крайне вежливо оскорблять, ставить ей «подножки» в разговоре; все собравшиеся становились соучастниками. Жестокий насмешник выдает себя за друга, тогда как на деле его веселость – сплошное лицемерие и расчет.

Доверчивая жертва попадает в расставленную для нее ловушку, вступая в разговор, который считает правильным и дружелюбным, в то время как беседа продолжается не по правилам, но ему никто не сочувствует. Унизительное публичное осмеивание в разговоре весьма оскорбительно и может быть искусным средством мести. «И вот так развлекается все общество», – заключает Мерсье, снова и снова возвращаясь к упадку смеха мистификации. Если хозяйка не следит за происходящим, непосвященные провинциалы и застенчивые молодые люди, приносимые в жертву на потеху другим, не понимая, что происходит, терпят нахальный смех и странные шутки:

Говорить можно было только остротами, так сказать. Мадам де Тонен и ее поклонники начали одновременно: на меня обрушился поток колкостей, насмешек и хохота. <..> Мне хотелось попросить о помощи человека, сидевшего рядом со мной, чтобы хотя бы услышать, что они говорят. Он со смехом обратился ко мне с речью, еще менее понятной, чем все, что произносилось до сих пор[321].

Персифляж скорее мужское занятие, занятие охотников, но насмешники нравятся женщинам, поскольку считаются остроумными и желанными союзниками. Социальный аспект смеха никогда не упускается из виду, потому что у смеха есть скрытая цель – выделить смеющегося из общего ряда и повысить его престиж: «Он заставил нас так много смеяться, он невыносим», – хихикает кокетка, слушая вздор какого-то хлыща[322]. Карнавальный язык, спрятанный под маской комизма, состоящий из одних лишь острот и бессмыслицы, непонятного непосвященным жаргона, лишь подпитывает самолюбие какого-нибудь денди, которому неважен психологический климат, царящий в гостиной. Нет ничего более беспощадного, чем болезненное самолюбие.

Взаимного уважения нет и в помине, достоинство сменяется злобой. Существует ли женская форма подобной игры? В XVIII веке дамы проявляли осторожность; мадам де Пюизье советовала подруге ответить на дерзость презрительной гримасой: «Мы не можем драться; переносить дерзости спокойно – по-прежнему прерогатива нашего пола»[323]. Мадам де Жанлис убеждена, что веселый характер и пикантное остроумие вредят репутации женщины; с ее точки зрения, дамы поступали бы мудро, если бы за столом разговаривали только «вполголоса, только с друзьями, сидящими рядом, а выйдя из‑за стола – где-нибудь у окна <..>. Так их остроумие будет проявляться лишь в лоне дружбы»[324].

Дамы, пробующие свои силы в этой игре, при приеме гостей непременно должны быть вежливыми: «Самая насмешливая и полная презрения женщина у себя в доме всегда будет вежлива и услужлива; возможно, это то, что в нашем кругу в наибольшей степени способствует получению удовольствия от жизни в обществе. Хозяйка не злится и ни к кому не придирается; в своем доме не насмешничают, не проявляют дурной нрав, не ведут себя презрительно или сухо»[325].

И, по словам мадам де Вуайе, какое бы ни было настроение у хозяйки дома, пусть у самой неприятной женщины на свете, она будет играть роль любезнейшей хозяйки! На деле же, регулярно оказываясь жертвами «сливок общества», женщины не реже мужчин выходят победителями из подобных словесных дуэлей, где требуются сноровка, желчность и притворство. Вот как ярко описывает Шарль Пино Дюкло мадам де Лери:

Она была живой, говорила легко и с удовольствием, была чрезвычайно забавной и, естественно, злословила. Она очень любила шутить с окружающими, но была беспощадна к отсутствующим и осыпала их насмешками, тем более жестокими, что они были забавны. Отсутствующих редко кто защищает, все лишь трусливо аплодируют сомнительным замечаниям красивой женщины[326].

Вдобавок женщины иногда ведут себя по-макиавеллиевски. Обычные для XVIII века либертинские развлечения увековечены в литературе благодаря образу мадам де Мертей, своей мастерской игрой намного превосходящей Вальмона, которого она мистифицирует, манипулируя его страстями. Любовь так же смешна, как и все прочее: «Ничто так не тешит меня, как отчаяние влюбленного»[327].

Пока Вальмон увлечен собственной игрой, единственной страстью его сообщницы является жадное любопытство, желание выведать чужие альковные тайны, стать хозяйкой положения и манипулировать жертвами, чтобы получить власть над мужчинами и избежать скуки преходящего мира. Конечно, мадам де Мертей посмеивается лишь украдкой, но каждое ее письмо имеет двойной, а то и тройной смысл, и тот, кто читает эти письма, становится соучастником, подглядывающим за ошибками и наслаждающимся просчитанной двусмысленностью, в которой его жертвы совершают промахи.

Мода на персифляж продлилась несколько десятилетий и пережила революцию, поддерживая у лишенной власти аристократии иллюзию, что, по крайней мере, разговоры все еще принадлежат ей. Викторина де Шатне в своих «Мемуарах»[328] пишет об изумлении, которое она испытала, оказавшись в 1797 году в салоне мадам д'Аво и встретив там кокеток-либертинок: «Попав в общество этих легкомысленных женщин, не готовых признавать свой возраст, насмешниц, прекрасно знакомых с жаргоном персифляжа, я не всегда понимала, где нахожусь. <..> Тон персифляжа доминировал, и я ничего не понимала в том, что они говорили».