Вообще, шуточные общества – дело не новое, они представляют собой часть старой мужской традиции «песенных обществ», прославлявших Бахуса и Мома, где вели себя вольно и много пили: например, Общество Погребка, где по воскресеньям собирались Шарль Колле, Алексис Пирон, Бернар-Жозеф Сорен, Клод Кребийон, или всякие простонародные компании, к которым присоединяются «шутники-аристократы», стремящиеся реабилитировать смех. Новизна же заключается в том, что теперь женщины создают подобные общества и устанавливают свои правила, не упуская из виду благопристойность.

Орден Пчелы создала и руководила им герцогиня Мэнская, целью его были «галантные развлечения». Кружок Церковного Прихода, на собраниях которого горячо обсуждались политические новости, собирался у мадам Дубле. В веселый Орден Сумасбродок принимались девицы не моложе двадцати одного года. В Лозанне существовало Весеннее общество, объединявшее девушек из хороших семей; они пели, смеялись и разыгрывали комедии. Эмблемой Ордена Насмешки, созданного одной «очаровательной дамой» (которая предпочла сохранить анонимность), была обезьяна, и все члены этого ордена принимали имена различных животных и следовали такому правилу:

Правилу смеяться, никого не обижая, следует и орден «Lanturelu». Его рыцарями или просто рядовыми членами могут стать те, кто обладает насмешливой фантазией. Они сочиняют песни, эпиграммы, шутки в стихах, в прозе или «выговоры» своей королеве, «Ее в высшей степени экстравагантному Величеству, самодержице всех безумств». В мае 1779 года, когда мадам де ла Ферте-Эмбо излечилась от кори, был дан грандиозный бал с чтением, спектаклями и музыкой. Организатором праздника был русский посол, председателем – папский нунций. Все они стремились не только посмеяться: набожная и консервативно настроенная маркиза, ненавидевшая религиозные и философские споры, хотела уязвить энциклопедистов, друзей своей матери, но ее сторонники испугались открытых столкновений противников.

Жизнерадостность добродушных членов ордена «Lanturelu» противостоит растущей тревоге, вызванной политическим климатом, – при условии, что они воздерживаются от полемики. В 1786 году мадам де Сталь обратилась с просьбой принять ее в орден; в силу то ли дара предвидения соискательницы, то ли неспособности к балаганному смеху ее письмо, которое цитирует Пьер де Сегюр, было написано без должной живости: «…То, что мне рассказали о королеве, могло меня напугать, но не охладить, а поскольку шевалье Квипрокво, маркиз Кокалан и барон Амфигурис[310] допущены к ее двору, я не понимаю, почему бы не принять меня». У мадам де Сталь и правда не было духа «Lanturelu». Впрочем, жизнь ордена подходила к концу. В 1789 году мадам де ла Ферте-Эмбо заявила, что хочет отречься от престола, и посоветовала своим подданным стать республикой…

Мадам де Жанлис, оставившая прекрасные свидетельства о своем времени, отмечает, что гости больше не слушают друг друга, потому что каждый хочет доминировать: «Все втайне были заняты поисками какой-нибудь остроумной фразы <..>. В основном волновались и мучились женщины, мечтавшие найти изящный и остроумный ответ». При внешней легкости обстановки веселье портила необходимость состязаться в остроумии. Нервный или наигранный смех перестал служить средством общения или даже изгнания; он порождает сам себя в царящем вокруг шуме и разврате. Сатирик Шарль Колле рисует беспощадный портрет светской дамы, в данном случае мадам де ла Порт, супруги интенданта Дофине, «нелепой, ведущей себя неприлично, целый день острящей и полностью лишенной здравого смысла, изображавшей веселье, а на самом деле попросту сумасшедшей…»[311].

Неладно что-то в королевстве смеха. Мадам де Шуазель жалуется на скандальное «воодушевление», на пафос, льющийся направо и налево и порой подменяющий собой суждение: «Чувства утрачены, осталось только самовыражаться»[312]. Мадам де Жанлис, выступающая в роли эксперта, считает, что смерти духа веселья способствуют два типа людей: первый тип – люди чувствительные, проявляющие утонченный вкус и с важностью философствующие, всегда вежливые, серьезные и неестественные; им противостоят люди второго типа – беспечные и легкомысленные, ни к чему не относящиеся серьезно, систематически высмеивающие чувствительность и добродетель. Первые раздражают своей претенциозностью, жеманством и хитростью; во вторых же утомительна ребячливость. Но мадам де Жанлис скрепя сердце все же предпочитает вторых:

Их легкомыслие неописуемо; и еще эта их фраза – иметь ребячливый ум, по их мнению, выражающая самое желанное удовольствие. Они собираются в небольшие группы с намерением говорить только глупости. Я часто бываю там и, к своему стыду, должна признаться, что мне там не только нравится, но что я только там по-настоящему смеюсь, и те, кого я вижу, смеются так же много, как и я, и никогда не устают от этих ребячливых выходок, и, конечно, они гораздо остроумнее меня <..>. Но трудно себе представить, чтобы здравомыслящие люди постоянно находили прелесть в том, чтобы таким образом отрекаться от собственного разума и даже от собственного ума[313].

Дух детства, дух «как бы не так!», изо всех сил пытается найти противоядие от опустошающей скуки. Добродушный мир заканчивается: эйфория искусственна, смех условен, а шутки не только не способствуют общению, но и наносят вред общительности.