Франция, по мнению философа Дэвида Юма, – это «страна женщин». Достаточно лишь на мгновение остановиться перед изящными портретами кисти Латура, Натье или Ларжильера, чтобы ощутить утонченность и веселье, привнесенные в салоны эпохи Просвещения этими насмешливо улыбающимися дамами с умными и живыми глазами. «Обществу, – писал аббат Морелле лорду Шелберну 21 июля 1779 года, – необходим этот ингредиент, как кофе нуждается в сахаре. Я знаю, что есть люди, которые пьют кофе без сахара, но мне нет до этого дела»; при этом аббат жалуется на царящую вокруг «атмосферу веселья», препятствующую любому серьезному разговору. Некоторых гостей, приехавших из провинции, – например, ворчуна Дюкло в салоне мадам де Тансен – раздражает словесное пикирование, «потоки причудливых колкостей и острот» кажутся им чем-то искусственным.

Но когда разговор сочетает в себе остроумие, веселость, естественность, простоту, возникает атмосфера доверия, некое счастливое «культурное смешение» мужчин и женщин, о котором говорит Мона Озуф и которое является привилегией просвещенного аристократического парижского света. Прекрасные хозяйки салонов музицируют, рисуют, пишут изящные письма и до поздней ночи ведут бесконечные споры. «Мы собираемся не ранее шести часов вечера, обедаем поздно и проводим время вместе вплоть до двух часов ночи; мы играем, читаем и, конечно же, смеемся. По утрам долго спим, если есть желание, или занимаемся своими делами», – писала герцогиня Шуазель маркизе дю Деффан.

Итак, в XVIII веке в хорошем обществе было принято смеяться, смеяться ради самого смеха, без какой-либо морали. Смеялись на прогулках и в театре, обмениваясь идеями и во время застольной беседы, ведь «хохот облегчает пищеварение»![302] «Блестящая язвительность» XVII века потускнела на фоне дружеского общения с его спонтанным весельем, занявшим достойное место в жизни общества. Разговор теперь строится на иных критериях. В наступившем веке на смену пересказам легкомысленных историй приходят серьезные рассуждения: о грудном вскармливании, о прививках от болезней или о законах архитектуры; случаются и отступления от важных тем, ссоры сменяются примирением, а к желанию рассмешить любой ценой относятся с недоверием, потому что нет ничего хуже, чем стремление казаться остроумным, «не родившись таковым».

Прекрасные свидетельства происходившего в салонах оставил Дидро. Он с удовольствием наблюдал за нарядами и прическами соседок по столу, выслушивал дамские секреты, беседовал с ними об их любовниках, о новых пьесах или книгах; эти дамы не отдергивали руку, если какой-нибудь галантный кавалер пожимал ее. В письме к Софи Воллан он так описал атмосферу одного из вечеров в замке Ла Шеврет у мадам д'Эпине: «Мы смеялись, шутили, целовались, ласкались, говорили о чем придется…» (1762).

Порой на всех находила серьезность, и тогда наступала скука. Все «держались врозь. Входя в комнату и выходя из нее, просто встречая друг друга, проходя по залам, мы кланялись и делали реверансы, но почти не разговаривали друг с другом…». Вот что Дидро, не отказывавший себе в удовольствии поведать хорошую историю, рассказывает о мадам Жоффрен, оказавшейся на таком унылом вечере: она заскучала, начала зевать и вскоре собралась уходить. «Мадам, вы нас покидаете?» – спросил кто-то. И та ответила: «Сегодня здесь никого нет. Приду в другой раз». Остроты переходят из салона в салон. Именно по этой прекрасной веселости, по этому духу вечеров конца эпохи Старого порядка, когда вокруг камина собиралась компания друзей, непринужденно беседовавших о тысяче разных пустяков, тоскует мадам Виже-Лебрен.

Расслабленность, смешанная компания, дружеские отношения – вот основа приятной беседы; аббат Галиани и мадам д'Эпине, мадам дю Деффан и Вольтер или д'Аламбер, мадам дю Шатле и Вольтер, Бенжамен Констан и Изабель де Шарьер влюблены в остроумие друг друга, благодаря которому в обществе царят легкость и жизнерадостность. Бесполезно задаваться вопросом о существовании специфически женской формы беседы и смеха: все общество стало, так сказать, «феминизированным», изящным, подчас меланхоличным, увлеченным фантазиями, поддразниванием, насмешками и остроумием.

Каково же влияние женщин в этой сфере, ни полностью публичной, ни исключительно домашней, но, как представляется, столь подходящей для раскрытия их талантов? Хозяйки светских салонов, следящие за тем, чтобы их остроумным и любознательным гостям было хорошо, стремятся удовлетворить собственное самолюбие и самолюбие собравшихся: неужели их удел, за редким исключением, – лишь оттенять таланты мужчин? Они приветствуют новые идеи, порой, в силу возраста, пользуются привилегией делать дерзкие намеки; они живо и остроумно реагируют, поддаются лести, позволяют собой восхищаться, но интеллектуальную игру всегда ведут мужчины, которым зачастую не терпится оставить своих милых подруг и обсудить серьезные вещи где-то в другом месте.

Мармонтель признается, что находит огромное удовольствие в компании дам, но не скрывает и того, что для укрепления умственных и душевных сил ему иногда необходимо покидать женское общество. Дело в том, что смех исключает возможность спора. В салонах мадам Жоффрен и мадам де Гольбах очень мало женщин, за исключением матери последней, мадам д'Эн, нелепые высказывания, сплетни и любовь к крепким словечкам которой отмечает Дидро. Морелле утверждает, что в большой женской компании трудно вести приятную беседу: «Откровенно говоря, если в обществе, помимо хозяйки дома, присутствует много женщин, приятный разговор возможен лишь в том случае, если эти дамы хорошо образованны, что, надо признать, большая редкость»[303].