По мере того как при дворе складывался строгий этикет, пищей для смеха в классическую эпоху стали разного рода нарушения установленного порядка[295]. Скрытого смеха и насмешек становится больше – как будто для исправления чьих-то досадных промахов. Это тревожит мадам де Ментенон, и в письме к мадам де Фонтен, инспектировавшей школу для девиц Сен-Сир, она пишет: «Нам еще предстоит избавить наших девиц от склонности к насмешливой игре ума, этой утонченной гордыне, которую я ненавижу и которая, как известно, в наши дни противопоставляется простоте». Маленькая Мария-Аделаида Савойская, приехав в Версаль, с удивлением говорила мадам де Ментенон: «Тетушка, здесь смеются надо всем подряд». Мадам де Келюс, известная своими шутками, экстравагантно наряжает куклу, издеваясь над версальской модой.

Людовик XIV, ненавидевший насмешки над дамами, приказал ей покинуть двор за высмеивание набожности мадам де Моншеврей: «Эти шутки, поначалу выглядевшие весьма невинно, на самом деле преступно безбожны».

Мадам де Монтеспан и ее сестра мадам де Тианж язвительно и зло острят; мадам де Куланж высказывается снисходительно, но метко; по словам аббата Гобелена, духовника мадам де Ментенон и мадам Корнюэль, «каждый грех этих дам – эпиграмма». Женщины смеются над другими женщинами и их альковными историями инстинктивно, потому что моментально замечают их слабые места. Они создают блестящие сатирические портреты и лукаво высмеивают тщеславие и разного рода отклонения. Но ссоры в конечном счете кончаются примирением. В трактатах о правилах приличия, написанных в конце XVII века, все чаще говорится о «пагубных последствиях насмешки», горьких плодах веселья за счет других.

В XVIII веке в культурную жизнь постепенно входит и занимает в ней важное место женский вкус, хоть дамы и не создают пока произведений искусства. Начинается эпоха Просвещения, возникают новые идеи в науке и искусствах, и остроумные образованные женщины, благодаря не только своему происхождению и связям, но также вкусу и умению общаться, становятся хозяйками открытых домов, в которых собираются самые разные личности. Авторитет этих дам зависит от их любезности и умения направлять беседу, которая бы «доставляла удовольствие всем участникам <..>; они как будто производили электрические разряды, от которых сыпались искры, умеряя чрезмерную живость одних, а других избавляя от болезненной апатии»[296].

Некоторые дамы прекрасно справляются со своей ролью: их «взгляд быстр, как молния», и они «лучше мужчин улавливают эти легкие, игривые и небрежные трюки, создающие шутливое настроение»[297]: через них проходит «искрометная французская веселость, где царит невинный дух шутки и насмешки, где звучат колокола безумств, в которые, смеясь, бьет Комус[298]»[299].

Война полов между тем продолжалась: появилась безвкусная легкомысленная литература о пустяках, и в этом вина именно этих милых дам. Высмеивались «прекрасные болтуньи», порхающие в разговоре с темы на тему, заменяя долгую работу ученого и писателя видимостью знаний, которые они черпают из посредственных сочинений. «Веселость подменила собой ум, – резюмирует Монтескье, – а важность – щит дураков»[300]. Дамы не столько думают, сколько чувствуют, для них все – игра.

Графиня Буффлер «была очаровательна, – язвительно замечает Жюли де Леспинас, – она не произнесла ни одной фразы, не содержащей парадокса». Большинство признает в этих женщинах, порой самоучках, свежий и свободный взгляд на жизнь; именно это несоответствие особенно ценит Антуан Удар де Ламотт в салоне мудрой мадам де Ламбер: «…к тому, что принято считать важным, она относится легкомысленно <..>, а к тому, что множество добропорядочных людей считает пустяком, она порой относится серьезно»[301].

Ценности ставились с ног на голову, и это служило ключом к женскому чувству юмора и источником приятного и оригинального разговора; другим же подобное остроумие казалось умом, растрачиваемым впустую.