Популярность дворца Рамбуйе во многом обязана итальянскому происхождению маркизы. На протяжении многих лет он был местом встреч просвещенных остроумных женщин, где те с удовольствием проводили время, ведя беседы об искусстве хорошей речи, обсуждая чувства и обосновывая феминистские требования. Разговор классической эпохи был как бы импровизированным спектаклем, призванным искрометными вербальными средствами сообщить об эмоциональных ситуациях, порой опасных и легко переходящих в пожар страстей; он ничем не напоминал споры эрудитов, не был ни грубым, ни фанатичным.

Божественная Артенис, маркиза де Рамбуйе, боится дневного света и часто вынуждена оставаться в постели; чтобы как-то отвлечься, она принимает у себя в голубом салоне с альковом самых разных людей, «готовых к любым развлечениям». К подругам, которые ее окружают, – мадам де Клермон, мадам дю Вижан, мадемуазель де Бурбон, мадемуазель Поле, – нередко присоединяются литераторы и несколько человек, которых приглашают, потому что они жизнерадостны, остроумны и вежливы. Чуть-чуть итальянской фамильярности, капелька испанской чопорности и свободная французская учтивость придают шарма этим собраниям, называемым «ассамблеями», столь не похожим на придворный церемониал. Гости собираются, чтобы «развлечься, порадоваться и поучиться»; личные чувства отодвигаются на второй план, главное – чтобы атмосфера была приятна всем. Собравшиеся играют в рифмы и ассоциации, обсуждают правила галантности, оттачивают остроумие.

Комедии с переодеванием, ребусы, загадки, маскарады, мистификации – вот занятия молодого поколения, чья веселость сменила суровость солдатской жизни; для них веселье и смех были вернейшими средствами восстановить здравый смысл. Для мадемуазель де Рамбуйе шутки над мерами предосторожности, которые принимает мадам де Сабле в надежде не подхватить инфекцию, были игрой, и ее письмо о «здоровом воздухе» среди друзей имеет большой успех. Венсан Вуатюр, ставший году в 1625‑м «душой Круга», ценился как за утонченность художественного вкуса, так и за умение шутить.

Мягкий, остроумный, возможно, игривый, часто непристойный и всегда влюбленный, он напоминает «витающего в облаках барана», когда ведет себя галантно; его дерзость по отношению к ученым женщинам (например, к виконтессе д'Оши) смешит дам, но его поведение не идет вразрез с ценностями аристократического общества, в которое он хочет влиться: возможно, он, как говорит Б. Кравери, «первый французский писатель, чье творчество посвящено дамам»[272]. Создается новый образ дамы – она перестает быть недостижимым и нереальным идолом и становится живой, озорной и желанной женщиной.

Зажигаются и другие звезды – Мадлен де Скюдери, принцесса де Монпансье, мадам де Мор, мадам де Шуази, Жан Шаплен, Жиль Менаж, Шарль де Сент-Эвремон. С 1650 по 1680 год в моде было жеманство, впоследствии ставшее мифом. Даже в провинции создаются салоны. Мадемуазель де Скюдери принимает в своем доме в Маре по субботам; ее, представительницу мелкого дворянства, иногда принимают при дворе, и она наблюдает за нравами современниц, чтобы потом «изображать» их и смешить свою подругу, мадемуазель Поле[273]. Эти дамы по-настоящему влиятельны, потому что, по словам мадемуазель де Скюдери, обладают «духом радости». Их остроумию отдается должное. Жан Пик в «Рассуждениях о приличиях» пишет, что женщины превосходят в этом мужчин: они «горячее, а их ответы живее, естественнее и удачнее наших»[274].

Лабрюйер полагал, что «под их пером непринужденно рождаются выражения и обороты, которые нам даются лишь ценой долгих поисков и тяжких усилий»[275]. Женские сочинения, написанные более или менее талантливо, отличает та же веселость, какой полна их беседа, они не забывают о светской необходимости не только информировать, но и развлекать; их записки, обычно читаемые публично в дружеском кругу, играют роль занимательной газеты, ловко балансирующей на грани личных чувств и обязанности смешить[276].

Мадам де Севинье не жеманничает, но признает, что удачный выбор слов, острота, сплетня приносят ей огромную радость; неисправимая насмешница пишет дочери, что получает удовольствие, когда люди смеются над ее сочинениями, словно она их «пощекотала»[277]; у нее большой опыт в деле заражения весельем: она ловко подпускает остроты, смешные слова и выражения кружатся у нее в стилистическом карнавале, она шутит, смеется, и все вокруг ликуют.