Никакие табу не могут устоять перед женским смехом, который в конечном счете обезоруживает мужской гнев и осуждает плохое поведение. Смех заменяет речь и дает преимущество смеющемуся, как в пятьдесят четвертой новелле, где некий дворянин, думая, что он скрыт от посторонних глаз, пристает к служанке в отдаленном углу зала; но в свете свечи его фигура отбрасывает предательскую тень, видя которую жена расхохоталась, и застигнутый врасплох муж теряет контроль над ситуацией и вынужден прекратить свои забавы.

Насмешки женщин над компаньонами-мужчинами в ходе бесед точны, вдохновлены наблюдениями и опытом. Маргарита Наваррская довольствуется тем, что заставляет читателя догадываться о двусмысленности некоторых отношений. А если в истории есть доля непристойности, дамы смеются, прикрывая лицо. Насмешка сильнее мужского гнева и в стратегическом плане почти всегда приводит к победе. Смеху в «Гептамероне» ничто не может противостоять – ни мелкие мужские обманы, ни гнев, ни страсть, ни бессилие.

Факт остается фактом: истории сомнительного содержания чаще рассказывает мужчина, кроме одиннадцатой новеллы – самой скабрезной, рассказанной женщиной о другой женщине. Героиня-скромница, ставшая предметом насмешки из‑за неподобающего поведения, сгорая от стыда, «перестала гневаться и смеялась вместе с другими». Ничто не является табу: архаичный или инфантильный юмор «ниже пояса» выводит на сцену то, что невозможно в цивилизованном обществе, и взрывы хохота обнажают скрываемое удовольствие от подобных шуток. Под настойчивым пером Маргариты Наваррской, находящейся под влиянием идей протестантизма, а порой и Платона, именно женщина высвобождает этот сомнительный смех и снимает запреты: как сказал святой Августин, inter urinas et faeces nascimur[270],[271].

Королевская власть Маргариты оказывает давление. В этой многоголосой игре, где каждый по очереди становится судьей и участником, актером и критиком, тем, кто смеется, и тем, над кем смеются, где дамы, если они ведут себя согласно своей природе и предназначению, равны мужчинам по духу, нет ни победителя, ни побежденного. В компании могут смеяться над одним из ее членов, но чаще всего такой смех в большей мере объединяет, чем отвергает кого-то; смех отметает ложную мудрость, потому что представляет собой одно из проявлений мудрости и способен снять напряжение, если не причиняет боли.

Истории, рассказываемые в «Гептамероне», излагаются урывками и кажутся разрозненными, но на самом деле подчинены тонкой риторике, которая выводит на первый план мир, гармонию, сострадание, хорошее настроение и примирение. В конечном счете жизнерадостность – это плод спокойной души и признак добродетели: Номерфида возносит хвалу «смеющимся», которые живут дольше мудрых, потому что ничего не скрывают. Что же до счастья, то это дело Бога; смех, исключительно человеческая способность, лишь вспомогательное средство.

Веселый разговор между мужчинами и женщинами может вестись и на серьезные темы – например, о примирении представителей разных полов или о злой мужской воле, согласно которой женщина обязана быть целомудренной, послушной и молчаливой.

Постепенно, по мере того как после беспорядков времен регентства Марии Медичи во Французское королевство возвращался мир, дамы почувствовали, что пришло время более активно включиться в интеллектуальные игры. Женское участие в беседе делает ее более эстетичной и безопасной, облагораживает общество воинственных мужчин, чьи интересы ограничиваются охотой, турнирами и физическими упражнениями. Дамы и кавалеры, пусть и не всегда так свободно, как Маргарита Наваррская, размышляют об изысканности письма и чтения, традиционных сферах ученых грамматиков; забота о лексиконе приводит к появлению утопической модели всех форм общественной жизни – теоретических основ светской беседы, четко сформулированных Мадлен де Скюдери. В культуре и правилах приличия вкус начинает превалировать над знаниями.