Французы насмешливы: изгнанный с Олимпа Мом, греческий бог насмешки, злословия и критики, нанес им визит. Этот старый стереотип, оживившийся в XVIII веке[262], обязан как применению к народу в целом гуморальной теории, так и определенному образу коллективной жизни, восходящему к аристотелевской эвтрапелии или римской урбанитас. Епископ Жан-Пьер Камю защищает насмешников: эвтрапелия действительно своего рода добродетель, «умение так соединить жизнерадостность и скромность, что в шутках не оказывается ничего злобного, язвительного или гнусного; я не знаю, как можно клеймить позором смех – одно из важнейших отличий человека от животных» (Академическая лекция, 1630). Да и сам добрейший епископ Белли был не прочь каламбурить, чтобы лучше подстроиться под свою аудиторию!

Знаменитая «французская жизнерадостность» веками вдохновляла писателей и моралистов; если она и не ассоциируется со смехом, то готовит для него питательную среду. Мадам де Сталь, желая подкрепить тезис о специфическом духе каждой нации, отличает безудержное шутовство итальянцев от пикантного остроумия французов и разочарованного юмора англичан. Характеры представителей разных наций порождены различными способами общения: «Англичане замыкаются в своих семьях <..>. Посредника под названием „общество“ для них практически не существует, а ведь именно в этом легкомысленном пространстве жизни формируются утонченность и вкус».

Немцы в массе своей серьезны, тирольцы любят грубоватые шутки; французы же неподражаемо веселы и видят в своем веселье цель изящного общения[263]. По мнению Стендаля, итальянцы слишком подвержены страстям и, следовательно, слишком меланхоличны, чтобы наслаждаться истинной веселостью, в то время как величайшие горести французов вызваны тщеславием. Само собой разумеется, что шарм француженок придает веселью особую прелесть: «Без женщин общество не может быть ни приятным, ни пикантным», – заключает Жермена де Сталь.