Подобные сальности и провокативность нравятся не всем; многим философам такие шутки кажутся нелепыми и несовместимыми с идеей нового человека эпохи Просвещения. На двусмысленном женском смехе лежит доля ответственности. Буржуазная модель семьи, сложившаяся в XVII–XVIII веках, основана на христианских добродетелях и серьезном отношении к понятию домашнего очага, при этом власть мужей над женами укрепляется.

На смену массовым праздникам нередко приходит чтение. Даже несмотря на то, что карнавалы в указанные два столетия еще происходят, со временем они теряют свой смак, и в результате из коллективной памяти ушло, с чем было связано это веселье. На картине «Карнавал на улицах Парижа», которую Этьен Жора представил на салоне 1757 года, мы видим лишь безобидный соседский праздник: подвыпившие мужчины разглагольствуют, стоя на бочке с вином, а женщины и дети премило танцуют вокруг карнавальных персонажей. Причудливые карнавальные костюмы, амурные вольности, безудержные кутежи ушли в прошлое; игровая культура перестала обеспечивать социальную сплоченность; впрочем, аристократические праздники и городской карнавал теперь полностью разделились.

Полиция следит, чтобы не происходило ничего лишнего, поскольку во время карнавала иногда случается то, что теперь считается недопустимым с точки зрения общественного порядка: парижские судебные архивы полны документов о том, как в праздничные дни девушки любят переодеться мужчинами и прийти в кабаре, а «фальшивые толстухи» непристойно балагурят или причитают при свете факелов[250]. Народное веселье – лишь видимость, радостное возбуждение быстро переходит в безудержный разгул, начинаются «мерзкие и грубые забавы», скандалы и разврат.

Вероятно, по этой причине философы и энциклопедисты сетуют по поводу деградации смеха, осуждая злоупотребления, имеющие место во время традиционных праздников, насилие, пьянство и распутство:

Полиция, заботящаяся о внешних проявлениях народного счастья, особенно в условиях бедности, оплачивает многие маскарады <..>. Ни к чему пытаться изобразить веселье, если сердце недовольно; оно лишено энергии и изящества; отзвуки этих холодных оргий звучат жалобным диссонансом для уха, умеющего слышать. Нет ничего печальнее, чем видеть людей, которым приказано смеяться в определенный день и которые готовы подчиниться столь унизительному приказу[251].

Ретиф де ла Бретон, Мерсье, Руссо, Вольтер ностальгируют по поводу упадка простого здорового смеха. Общительность перестала быть веселой. Светские женщины сплошь истерички, легкомысленны и скорее рассеянны, чем смешливы. Уже Мариво не находил подлинной жизнерадостности в щеголеватых маленьких парижанках, которые гуляли по Тюильри, то и дело принимаясь хохотать: «Над чем они смеются? Ни над чем. Это всего лишь кокетство, для того только, чтобы привлечь внимание, показаться более оживленными, более шумными, более раскованными…»[252]

В условиях городской тесноты существует множество возможностей для встреч самой разной публики; обстановка благоприятствует появлению издевательских насмешек, сарказма, изгнанию кого-то из сообщества, а не доброму юмору, объединяющему и успокаивающему людей. Каждый житель города одновременно актер и зритель, и все рассматривают друг друга в лорнет, чтобы лучше посмеяться.

Присутствие женщин в публичных местах, где смех всегда имеет слегка скабрезную окраску, отнюдь не освежает общественную жизнь. Швейцарец Беат де Мюра с изумлением отмечает, что француженки громко разговаривают, поют очень свободные песни и играют наравне с мужчинами: «В них нет ни малейшего смущения, никакой наивности, они даже не пытаются изобразить невинность»[253].

Ретиф де ла Бретон, изучавший среду ремесленников, упоминает небольшие группы болтливых и любопытных портних, уборщиц или ткачих, постоянных посетительниц ярмарок Сен-Лоран или Сен-Жермен, и резко критикует матерей, допустивших подобное поведение дочерей, которых оскорбляют, а они в ответ лишь от души смеются[254]. Он также нашел оскорбительным, что девушки присутствуют на Гревской площади во время казни осужденного на смерть и позволяют себе смеяться и шутить.

Похожее размышление о духе жизнерадостности находим у Мерсье: его беспокоит, что с лиц исчезают улыбки. По мнению Мерсье, индивидуализм с его экономическими заботами и метафизическими рассуждениями, «внутренними муками души», делает парижанина замкнутым и одиноким, лишая веселого настроения.

Люди утратили умение наслаждаться обществом друг друга, женщины «гримасничают», девушки дуются. Разврат победил: девица, вчерашний ребенок, и супруга, едва вышедшая замуж, кокетничают и пытаются найти себе любовника. Даже в театре смех звучит реже, при этом восприятие стало тоньше, а комическое искусство теперь стремится походить на искусство беседы[255]. Комедия стала холоднее, сюжеты основываются на противопоставлении разных слоев общества, представителей разных профессий. С одной стороны, либертинаж аристократов, с другой – безудержность черни; оказавшись в этих тисках, искренний смех ушел из общественных пространств. Смеяться начали по команде. Мерсье насмешливо упоминает семью лавочников, в воскресный день отдыхающих около своего домика: глава семейства рассказывает какой-то анекдот, его «супруга смеется до слез», а великовозрастная дочь мечтает освободиться от подобного «веселья»[256].