Подобные истории очень веселят общество. Некоторые розыгрыши вошли в историю литературы. Мадам де Рамбуйе и мадемуазель Поле, например, однажды «пошутили» над графом де Гишем в лучших традициях «праздников живота»: пока граф спал, как следует наевшись за обедом грибов, дамы ушили всю его одежду. Наутро он захотел одеться, но ни один из камзолов не налезал на него. В итоге он решил, что обжорство довело его до болезни, чем очень развеселил шутниц.

Однажды принцессу Зальцбургскую в Шийи облил водой неожиданно начавший работать фонтан, в результате чего она была вся в грязи и в порванной одежде. Мадемуазель де Монпансье продолжала смеяться над этим происшествием годы спустя. Королева Швеции Кристина тоже была шутница; придворные и мемуаристы, вероятно, намеренно сгущали краски, описывая ее выходки и проделки, чтобы лучше была видна тонкая изысканность Версаля, по сравнению с которым Швеция – страна грубая и неотесанная.

Королева Кристина, надо сказать, охотно хвасталась своими талантами шутницы: «Я часто и слишком громко смеюсь <..> и хожу слишком быстро», – признается она, утверждая, что виноват в этом ее отец, воспитывавший ее как мальчика, которому предстоит носить корону, и что, во всяком случае, «на эти недостатки можно было бы не обращать внимания, если бы они не были обнаружены у девочки».

Статус королевы освобождал ее от условностей и долга быть скромной, а ее смех говорил в первую очередь «о жизненной силе»[241] – качестве, необходимом для исполнения роли королевы. Граф де Бриенн рассмешил герцогиню де Лонгвиль, повторив откровения королевы, услышанные им во время ее визита в Версаль (1658), однако включить их в «Мемуары» граф не решился.

Королевский двор подает пример смелых шалостей: внучка короля, герцогиня Бургундская, смеха ради разыграла своего целомудренного мужа-дофина, уложив в его постель фрейлину, чтобы увидеть, какое у него будет лицо. И герцог де Сен-Симон с удовольствием вспоминает, как весело смеялся Людовик XIV, когда служанка Нанон практически при всех сделала клизму той же герцогине Бургундской, вернувшейся из театра и одетой в вечерний туалет.

В XVII веке тошнотворный запах, исходивший от шкафов и общественных мест, был обычным делом, и надо признать, что в комедиях классической эпохи сюжет нередко держался на клистирах. Менее известно длинное письмо[242], датированное 9 октября 1694 года, которое Елизавета Шарлотта Пфальцская написала своей тетке Софии Ганноверской; в письме она жаловалась на отсутствие в Фонтенбло «удобств»; в каждой строчке этого маленького шедевра, который первые комментаторы эпистолярного наследия принцессы не решались опубликовать, сквозит смех:

Какая вы счастливица, вы можете испражняться, когда вам захочется; делайте же это в свое удовольствие. У нас здесь не так, здесь я должна терпеть и держать дерьмо в себе до вечера. В домах, что стоят со стороны леса, нет удобств. Мне не повезло жить в таком доме, и, следовательно, мне приходится испражняться на улице. Но я привыкла делать это с комфортом, а когда зад ни на что не опирается, никакого комфорта нет. Кроме того, это происходит на виду у всех, мимо ходят женщины, мужчины, девочки, мальчики, аббаты и швейцарцы.

Принцесса Пфальцская, которую близкие называли Лизелоттой, с жаром продолжала жаловаться, модулируя, бесконечно смакуя магические слоги, из которых состоит слово «испражняться», играя словами, ниспровергая и принижая все, от самых вкусных блюд, которые являются не чем иным, как «жеваным дерьмом», до поз знатнейших сановников, епископов и архиепископов, которым, как и королям, тоже нужно «испражняться». Герцогиня София ответила 31 октября в том же тоне, рассказав о радостях дефекации…

Так Лизелотта боролась со скукой, вызванной жизнью в «золотой клетке» при дворе, и каждое ее письмо говорит о способности автора превратить жизненные невзгоды в смех. Месье[243], ее муж, человек набожный, но мало склонный к выполнению супружеского долга, просил заступничества у Пресвятой Девы, раскладывая по своему телу освященные золотые медальки и надеясь таким образом получить помощь в постели. Слыша их звон, принцесса не могла сдержать хохота, и тогда Месье со смехом возразил: «Вы, бывшая гугенотка, не знаете силы реликвий и изображений Пресвятой Девы. Они защищают трущиеся друг о друга части от повреждений». Ответ последовал незамедлительно: «Прошу прощения, сударь, но вам не удастся убедить меня, что прикладывание изображения Девы Марии к части тела, предназначенной для лишения девственности, – это честь для нее».

Откровенность принцессы, безудержная склонность к критике и шутливый тон комментариев не снискали ей всеобщего уважения. Многие стремились высмеять ее, а король, который часто смеялся над репликами принцессы, иногда обижался на ее свободу выражения. Но она немка, у нее отличное здоровье, и ее смех остался детским.

Не только принцесса Пфальцская любила от души посмеяться. Широко известен и «убийственный» смех мадам де Севинье, ее насмешки над собственным кузеном Бюсси-Рабютеном, экспертом в области распутства, не знают границ: «Накал шутки увлекает ее, и в этом состоянии она с радостью выслушает любую дерзость, лишь бы эта дерзость была завуалирована»[244].

В следующем столетии женщины порой добавляли в свои выходки нотку элегантности. Мадам де Жанлис пишет в мемуарах, что все придворные дамы в 1775 году были без ума от песни, посвященной клозетам. Один из бестселлеров того времени – неоднократно переиздававшаяся в «Голубой библиотеке» пародийная проповедь, автор которой рассуждает о различных аспектах ars petandi[245].

В эпоху Просвещения все еще были очень популярны литературные портреты, среди которых можно обнаружить некоторое количество весьма оригинальных шутниц, более похожих на обитательниц сумасшедших домов, чем на рафинированных звезд великосветских гостиных. Мадам де Жанлис с удовольствием пересказывает шутки, вызывающие смех в салонах[246]. Речь идет не о злословии или остроумии, а о здоровом добродушном смехе на грани непристойности: взять хотя бы герцогиню Флёри, пришедшую в гости к принцессе Гемене и на глазах пятидесяти человек снявшую юбку со шлейфом длиной в несколько локтей и огромное панье[247] и в течение нескольких часов остававшуюся «в короткой нижней юбке из бумазеи с двумя болтающимися карманами».

Великосветская дама, которой не вынуть носовой платок из поясной сумочки, не нарушив приличия, не стесняется пренебрегать запретами. В притворно добродетельном XIX веке никого уже не оскорбить скатологическими шутками: на публике в буржуазных салонах дамы подавляют смех, но в своем кругу он звучит во всю мощь. В Ноане Жорж Санд и ее гости смеются до упаду над куклами-марионетками и над номерами с переодеванием, но у них есть и другие, менее почтенные удовольствия.

Как-то раз во время обеда в «Маньи»[248] Теофиль Готье рассказывал, как протекал один из летних дней в Ноане: «10 часов утра, завтрак. Мадам Санд пребывает в сомнамбулическом состоянии и дремлет в течение всей трапезы. После завтрака отправляемся в сад и играем в шары. Это оживляет ее. Она усаживается и принимается говорить <..>. Беседа, конечно, захватывающая – шутки на тему экскрементов. Но ни намека на взаимоотношения полов. Я думаю, того, кто упомянул бы об этом, выставили бы вон!» (14 сентября 1863 года)[249].

Братья Гонкуры, так часто выражавшие сожаление по поводу всеобщего сплина, обожали истории о проблемах с пищеварением: 22 февраля того же года они были у Флобера и описали в своем «Дневнике» «непристойные скатологические высказывания» мадемуазель ***, которая с удовольствием рассказывала о желудочных расстройствах великих актрис, мадемуазель Жорж и мадемуазель Рашель, у которых на почве эмоционального истощения, вызванного сценой, не прекращались поносы…