Базарные бабы и добрые тетки, говорите? А как же придворные дамы? Они ведь смеются не меньше, чем простые. Герцогинь и принцесс, наслаждающихся непристойными историями, о которых умалчивает История, не счесть. Пьер Бейль в письме, написанном в 1696 году, жалуется на их чересчур вольное поведение: «Кажется, женщины забыли о своем поле – до такой степени они стремятся перенять манеры мужчин и так по-свойски ведут себя с ними…» Женщины переодеваются в мужскую одежду, а мужчины в женскую не только на народных праздниках и карнавалах, подобные игрища распространены и при дворе Бурбонов. Парижу далеко до святости.

Трудно поверить, что вплоть до начала XVIII века церковь порой напоминала театральную сцену и что священники без колебаний привлекали внимание верующих тем, что смешили их? Принцесса Пфальцская писала Софии Ганноверской о подобных увеселениях во время Великого поста 1702 года, благодаря чему предполагалось привлечь в церковь многочисленную парижскую публику. «На кафедре стоят два духовных лица. Один изображает неверующего грешника, а другой пытается его обратить; от их диалога умереть со смеху. Мне часто хотелось послушать этих добрых отцов, но поскольку я, как известно, не так уж набожна, меня могли бы заподозрить в желании лишь посмеяться, поэтому я не осмеливаюсь явиться туда» (письмо от 4 октября 1702 года).

Подобная апологетика, по всей вероятности, была достаточно распространена, чтобы Боссюэ, Николь или Рансе, поборники «духовности слез», могли открыто выступать против такого типа утешения. Лабрюйер стигматизирует смеющихся: «Христианский дискурс превратился в зрелище. Евангельская грусть души перестала быть заметна: ее дополняют подходящее случаю выражение лица, интонации голоса, отлаженные жесты… Это стало еще одной забавой среди тысячи других» («С кафедры», 1).

Театр долго оставался школой скабрезности; конечно, Скаррон в 1657 году утверждал, что комедия «сегодня, по крайней мере в Париже, очищена от похоти»[236], но всегда находились труппы, где смеялись над сальностями, а игра слов некоторых последователей Мольера возбуждала воображение. В основе комических сюжетов часто лежали непристойности. Пьеса «Смешные жеманницы» оканчивается сценой с разоблаченными и раздетыми лакеями: «А ну, разденьте их!»[237]; из уст же итальянских актеров вплоть до 1697 года без малейшего риска «лились потоки грязи, а порой и кощунства»[238].

Таким образом, женщины, создания хрупкие, кого так легко развратить, не допускались на большинство комедий, как из‑за непристойных интриг, так и из‑за вольностей в общении с безудержно смеющейся публикой. Мужья разрешали своим женам войти в «Бургундский отель» только при условии, что они пропустят пролог, состоящий из обсценных шуток и неприличных песен. Женщины не могли сидеть в партере, откуда доносились грубые шутки, смех и свист зрителей-мужчин, в том числе в драматические моменты.

Дамы абонировали на год ложи первого и второго ярусов, где они могли безнаказанно смеяться, пряча лица за маской или прикрываясь веером, опуская поля шляпы или укутываясь шарфом, стараясь быть неузнанными[239]. Но бывает и так, что между сидящими в партере и в ложах возникают конфликты и основной удар разнузданной обстановки принимает на себя знатная дама.

Мадам дю Боккаж в «Письме мадам *** к одной из своих подруг по поводу спектаклей» говорит, что стала объектом насмешек партера из‑за одного лишь присутствия на довольно фривольной комедии. Так что, если женщинам хочется всласть посмеяться, единственный выход для них – переодеться в мужской костюм. Например, в таком виде была замечена в театре мадам де Бомер, редактор «Дамского журнала». Жорж Санд говорила, что ее тетка и бабушка пробирались туда тайно. Этот запретный смех, эта распущенность, эти бурлескные образы тела, которому необходимо «облегчиться», на самом деле в значительной степени мешали усвоению хороших манер, а для сдерживания веселья, чего бы хотели воспитатели, одних правил приличия было недостаточно. Даже в XIX веке отдельные моралисты полагали, что воспитанной девушке ни в коем случае не следует смотреть комедии Мольера! Оперный театр, где все поют, также кажется сомнительным развлечением, потому что подобное действо противоречит разуму и серьезности, но опера, тем не менее, торжествует повсюду.

Несмотря на цензуру и популярность трактатов о правилах приличия, над проявлениями телесности продолжают смеяться. Не счесть рассказов о разных пикантных происшествиях при дворе, которые оставили нам Таллеман де Рео и прочие мемуаристы. Все знатные дамы были в восторге от того, что произошло с Анжеликой де Лафайет, фрейлиной Анны Австрийской и фавориткой короля: поскольку она «смеялась чуть больше, чем позволял здравый смысл», на стуле под ней образовалась лужа; мадемуазель дю Вье-Пон утверждала, что это был сок случайно раздавленного лимона, а весь двор хохотал и слагал об этом песни[240].

Скаррон, рассказывая о мадам де Отфор, обрадованной тем, что ей удалось сходить в туалет, был не менее груб: она сидела, пишет Скаррон, «в позе сороки на корточках». А Бюсси-Рабютен, любивший сплетни не меньше, чем Таллеман де Рео, с удовольствием во всех подробностях излагает в своих «Мемуарах» историю мадам де Со, мадам де ла Тремуй и мадам де ла Ферте, надушенных, напудренных и увешанных драгоценностями, которые опорожнили кишечники, сидя у себя в ложе, и побросали экскременты в партер.