По вечерам мужчины и женщины, как правило, проводят время в одном и том же помещении. Ноэль дю Файль описал вечерние посиделки жителей одной деревни в Шампани в доме знатного человека по имени Робен Шеве[207]. Женщины пряли или чинили одежду, мужчины точили свои инструменты, а добряк Робен, «пузатый, напившийся и наевшийся до отвала, рассказывал сказки, повернувшись спиной к огню». Кто-то напевал, кто-то внимательно слушал рассказчика; одни, выпив вина, дремали, другие громко смеялись…

Этьен Табуро также упоминает веселые вечерние посиделки в Дижоне, когда к красоткам дочерям виноградарей, сидевшим за прялкой, приходили в гости «воздыхатели»: «Когда все собирались, звучало бесконечное множество веселых историй», всякие скатологические шутки с сексуальным подтекстом; очень популярны были истории об испорченном воздухе, стиль которых не щадил стыдливости барышень: «Что надо сделать, чтобы не чувствовать холода? Надо носить в носовом платке немного дерьма, и тогда будешь чувствовать не холод, а дерьмо».

Девушки не скрывали веселья: «Все начали смеяться, особенно девушки, одни во все горло, другие старались не открывать рот»[208]. Наградой для лучшего рассказчика были смех и поцелуи[209]. Возрастной состав компании бывал смешанным. Старшие девушки охотно играли с младшими, находящимися на их попечении: в «Шагреневой коже» Бальзак назвал это вечное деревенское веселье «рутиной счастья»: «Ребятишки резвились, старухи, посмеиваясь, вели между собой беседу»[210]. Любопытные девушки с интересом слушали секреты старших. Однако епископ настороженно относился к подобным «молодежным бдениям» – уж очень они напоминали бордель.

В зависимости от характера одни мужчины боятся сплетен, других они забавляют. Для одних сплетни служат доказательством того, что женщины – дурные создания, другие же посвящены в их маленькие тайны и с удовольствием рассказывают о женских выходках: «Но я рад, что, если при людях они – опустив глазки и навострив ушки – будут делать вид, будто заняты шитьем или вязаньем, так уж зато вдоволь посмеются промеж собой. Ах, боже мой! Что вы мне говорите вздор – только между вами, дамы, или между вами, девицы!»[211] – комментирует Бонавентюр Деперье, развлекая читателей и читательниц легкомысленными любовными историями[212].

Девицам не занимать изобретательности, чтобы ускользнуть из-под бдительных материнских глаз. Хотя фольклорист Ван Геннеп приводит многочисленные примеры женских ассоциаций, находящихся под эгидой святой Екатерины или святой Агаты в Савойе, в сельской местности следы молодежных организаций, предназначенных для девочек, обнаружить трудно. Юные кокетки смеются и бесцельно слоняются, взявшись за руки.

Например, на Юге не принятые в молодежные компании девочки собирались вместе, пели и танцевали под вязами, наблюдая за происходящим вокруг. В Бургундии по вечерам собирались компании мальчиков, девочек и молодоженов[213] и устраивали маскарады. На городских улицах выступали труппы бродячих актеров, чьи представления, не подвергавшиеся никакой цензуре, были своеобразной «школой жизни»; реклама товаров, продававшихся в мелких лавчонках, была полна никого не смущавших веселых непристойностей: «Артишок, артишок, чтобы твоей заднице было потеплее!» Общественное мнение настроено благосклонно и одобряет эту естественную жизнерадостность, признак здоровья и доброго нрава: «Тот, кто поет, смеется и танцует, не может иметь дурных мыслей», – гласит пословица.

Как и «Евангелия от прялок», «Пересуды у постели роженицы» – не просто литературный образ, по старой шутливой традиции изобретенный мизогинным умом. Это довольно аутентичная сатира на посиделки острых на язык бездельниц, собирающихся в доме у только что родившей женщины; в этой сатире вымысел граничит с реальностью, роман – с репортажем. История, предположительно, рассказана кузеном, который спрятался за занавеской и развлекался, слушая веселые сплетни кумушек. Мать роженицы сидит у постели дочери, только что родившей седьмого ребенка, они принимают у себя в доме на улице Кенкампуа, бывшей «улице Скверных слов», соседок, женщин всех возрастов и всех социальных слоев.

Всего в гости приходит семьдесят шесть женщин, в том числе семь аристократок, тринадцать жен королевских служащих и судейских, две буржуазные дамы; еще дюжина происходит из торгового или ремесленного сословия.

Каждая гостья говорит в манере, свойственной ее среде, и старается перещеголять подруг. Они в курсе всех местных слухов – свадьбы, карьеры мужей, деньги, политика, социальная незащищенность. Одна жалуется, что от состояния ее отца не осталось даже «бечевки, чтобы перевязать кровяную колбасу»; другая смеется над прелатом, который целыми часами занимается своей бородой; какая-то беззубая старуха остроумно высказывается по поводу того, что святых расстреливают из пушек, вместо того чтобы канонизировать[214]; все в один голос судачат о злоупотреблениях королевских служащих и дороговизне продуктов питания. Часто звучат двусмысленные непристойности, и дамы разражаются таким громким смехом, «что, слыша их, можно подумать, что это ослицы на лугу, ревущие в ожидании ослов».

Служанка, ко всеобщему удовольствию, приносит обильную закуску, и все эти необузданные веселые разговоры длятся восемь дней подряд: «Ну же! Давайте выпьем! Погода позволяет, и мужей с нами нет!» После чего подруги расходятся, и молодая мать от души смеется над причудами каждой из посетительниц в компании кузена, вышедшего из своего укрытия. Автор с некоторой завистью наслаждается этой болтовней, и его женоненавистничество направлено на представительниц всех социальных категорий: «Раскрывайте рты и смейтесь / Над тем, что я вам поведал: / Это дело житейское, / И нет ничего проще, / Чем посмеяться над ним». Эта сатира, опубликованная в 1622 году отдельными листами, имела большой успех. За первыми «Пересудами у постели роженицы» последовало продолжение, затем еще и еще. Подзаголовок полного сборника носит примирительный характер: «Настало время перестать злиться». «Пересуды…» многократно переиздавались, иногда появлялись и подделки.